шо нового

Бесконечная шутка (отрывки из романа )
 
16:25/01.03.2011

ГОД GLAD*

Я сижу в кабинете, окруженный головами и телами. Моя поза намеренно копирует форму стула. Холодная комната в здании администрации университета, с деревянными стенами, картиной Ремингтона и двойными окнами, защищающими от ноябрьской жары, отгороженная от звуков извне приемной, где Дядя Чарльз, мистер деЛинт и я только что дожидались аудиенции.
Я здесь.
Три лица материализуются над летними спортивными куртками и полувиндзорами, на той стороне полированного соснового стола, сверкающего пойманным светом аризонского полдня. Это три декана: Приемной Комиссии, Академического Отделения и Отделения Спорта. Я не знаю, кто из них кто.
Надеюсь, я выгляжу нейтрально, возможно даже приятно, хотя меня и тренировали стремиться к нейтральности и не пытаться изобразить то, что могло бы показаться мне приятной миной или улыбкой.
Я постарался скрестить ноги как можно аккуратнее, одна нога на другой, руки на коленях. Пальцы складываются в зеркальные серии фигур, выглядящих, с моей стороны, как буква Х. Остальной персонал комнаты для собеседований составляют: руководитель Отделения Английского Языка и Литературы, университетский тренер по теннису и академический проректор мистер А. деЛинт. СиТи стоит рядом со мной, остальные сидят, и стоят соответственно на периферии моего поля зрения. Теннисный тренер звенит карманной мелочью. В воздухе пахнет чем­то съедобным. Рифленая подошва моего дареного найковского кроссовка двигается синхронно покачиванию мокасина сводного брата моей матери, присутствующего здесь в качестве Директора, сидящего в кресле сразу, если я не ошибаюсь, справа от меня и тоже смотрящего на деканов.
Левый декан, тощий, желтолицый человек, чья не сходящая с лица улыбка производит, тем не менее, мимолетное впечатление чего-то вдавленного в сопротивляющийся материал, относится к типу личности, каковой я в последнее время научился ценить, типу, который избавляет меня от необходимости участвовать в разговоре, излагая мою историю за меня, для меня. Получив от похожего на гривастого льва центрального декана стопку распечаток, он обращается главным образом к этим страницам, мило им улыбаясь.
«Вас зовут Гарольд Инкаденца, восемнадцать лет, окончили среднюю школу примерно месяц назад, посещаете Энфилдскую Теннисную Академию, Энфилд, Массачусетс, и интернат при ней, где Вы и проживаете». У него квадратные, как два теннисных корта, очки, с трибунами сверху и снизу. «По словам тренера Уайта и декана (неразборчиво), Вы являетесь теннисистом, зарекомендовавшим себя на региональном, национальном и континентальном уровне, многообещающим атлетом, потенциальным членом ААСОНАН, отобранным Тренером Уайтом по переписке с доктором Тревисом, начатой… в феврале этого года». Верхняя страница снята и аккуратно перемещена в низ стопки. После паузы. «Вы проживаете в Энфилдской Теннисной Академии с семи лет».
Я размышляю, стоит ли рискнуть и почесать жировик с правой стороны подбородка.
«Тренер Уайт сообщает нам, что высоко оценивает программу и достижения Энфилдской Теннисной Академии, что несколько выпускников ЭТА, досрочно зачисленных в Университет Аризоны, существенно усилили его теннисную команду, и что среди этих выпускников был некто Обри Ф. ДеЛинт, который, как мы можем наблюдать, присутствует на данном заседании. Тренер Уайт и его штаб заставили нас —»
Речь желтого администратора в целом неразборчива, хотя я и должен признать, что он заставляет себя слушать. Руководитель Отделения Английского Языка и Литературы выглядит так, будто у него образовалась лишняя пара бровей. Правый декан как­то странно вглядывается мне в лицо.
«— поверить, что Вы вполне можете внести, даже будучи новичком, реальный вклад в теннисную программу нашего университета. Мы рады, — то ли говорит, то ли читает он, снимая страницу, — что наш скрупулезный отбор дал нам возможность познакомиться с Вами и обсудить Ваше заявление и возможное зачисление в университет с предоставлением стипендии».
«Меня просили добавить, что Хэл был посеян третьим в соревнованиях одиночек среди юношей до 18 лет на престижном турнире Уотэбургер Саузвест Джуниор Инвитейшнел в Рэндольфском Теннисном Центре», — говорит тот, кого я считаю главой Отделения Спорта, и запрокидывает голову, открывая веснушчатую лысину.
«В Рэндольфском парке, рядом с великолепным Эль Кон Марриот, — вставляет СиТи, — местом, которое все спортсмены считают самым продвинутым на сегодняшний день, и которое…»
«Именно так, Чак, и, по словам Чака, Хэл уже оправдал такой высокий посев сегодня утром, одержав, как говорят, весьма впечатляющую победу, он добрался до полуфинала и завтра будет играть против победителя сегодняшнего четвертьфинала, так что, насколько я понимаю, его завтрашний матч назначен на 8:30 —»
«Попробуй разобраться с ним, пока не начнется эта проклятая здешняя жара. Хотя она здесь, конечно, сухая».
«— и, таким образом, очевидно, уже квалифицировался на зимний континентальный чемпионат для закрытых помещений в Эдмонтоне, как сообщил мне Кирк, — задирая голову еще сильнее, чтобы посмотреть на университетского тренера, чья белозубая улыбка так и сияет на фоне его нечеловеческого загара. — А это уже действительно что­то с чем­то». Он улыбается, глядя на меня. «Правильно я излагаю, Хэл?»
СиТи непринужденно скрещивает руки, кондиционированный свет оставляет на его трицепсах паутину мелких пятен. «Все точно, Билл». Он улыбается. Половинки его усов всегда немного отличаются. «И позвольте мне сказать, что Хэл взволнован, взволнован и рад третьему подряд приглашению на Инвитейшонел, рад возможности находиться здесь, в заведении, к которому он испытывает искреннее почтение, среди здешних студентов и преподавателей, рад тому, что уже оправдал свой высокий посев в этом нелегком турнире тем, что для него, так сказать, еще не пропели толстые женщины в рогатых шлемах, как говорится, но, конечно, больше всего рад возможности познакомиться с Вами, джентльмены, и осмотреть ваше учебное заведение. Он считает, что все здесь на самом высшем уровне».
Повисает тишина. ДеЛинт елозит спиной по стене, пытаясь устроиться поудобнее. Дядя широко улыбается и поправляет и так безукоризненно надетые часы. 62,5 % лиц в комнате с приятно­выжидательным выражением обращены в мою сторону. Сердце у меня в груди подпрыгивает, как сушильная машина, в которую засунули кроссовки. Я изображаю что­то, что, надеюсь, будет воспринято как улыбка. Я поворачиваю голову вправо-влево, медленно, чтобы донести это выражение до всех присутствующих.
Снова воцаряется тишина. Брови желтого декана округляются. Два других декана смотрят на главу отделения литературы. Теннисный тренер переместился к окну и впитывает солнце короткостриженым затылком. Дядя Чарльз чешет руку над часами. Резко очерченные тени ладоней плавно перемещается по сияющей поверхности соснового стола, тень от головы похожа на черную луну.
«Чак, с Хэлом все в порядке? — спрашивает физкультурник, — у него какая-то странная… физиономия. У него ничего не болит? У тебя ничего не болит, сынок?»
«Хэл здоров как бык, — улыбается дядя, беспечно отмахиваясь от такого предположения. — Просто небольшой, так сказать, лицевой тик, совсем легкий, от всего этого адреналина, потому что он наконец­то здесь, в вашем прекрасном кампусе».
СиТи смотрит на меня пугающе добрым взглядом. Я прибегаю к испытанному средству, расслабляя все лицевые мускулы, стирая с лица всякое выражение. Я старательно разглядываю сложный узел на галстуке среднего декана.
Нам нужно откровенно обсудить потенциальные проблемы, которые могут возникнуть в связи с моим заявлением, им и мне, начинает говорить он. Он упоминает беспристрастность и ее значение.
«Вопросы, с которыми мы столкнулись, получив Ваши бумаги, Хэл, касаются некоторых результатов Ваших тестов». Он смотрит на разноцветную таблицу стандартизированных оценок в обрамлении собственных рук. «Приемная комиссия ознакомилась со стандартизированными результатами Ваших тестов, которые (я уверен, что Вы можете это объяснить) несколько, скажем так, ниже нормы». От меня ждут объяснения.
Становится ясно, что этот и вправду приятный и искренний желтый декан слева является главой приемной комиссии. В таком случае маленькая птичья фигурка справа — это, конечно же, Спорт, поскольку лицевые морщины гривастого среднего декана теперь сложились в подобие отстраненного афронта, во взгляд типа «то-что­я ем-заставляет меня-особенно-ценить-то-чем­я-это-запиваю», выражающий профессиональное академическое сомнение.
Разница в цвете лица и рук Приемной Комиссии просто удивительная. «— оценки по гуманитарным дисциплинам, мягко говоря, чуть ниже привычного нам уровня, особенно в сравнении с Вашими оценками в школе, членами администрации которой являются Ваши мама и дядя, — упершись взглядом в обрамленный руками лист, — которые, да, слегка снизились в прошлом году, но под словом «снизились» я понимаю снизились до оценок выдающихся после трех лет оценок просто-таки невероятных».
«Судя по справке».
«Большинство учебных заведений даже не ставят пятерок с несколькими плюсами», — говорит с непроницаемым лицом Английский и Литература.
«Такое… как бы это сказать… несовпадение, — продолжает Приемный, на его честном лице написана озабоченность, — дает нам, должен Вам сообщить, тревожный сигнал о потенциальных проблемах с Вашим поступлением».
«Таким образом, мы просим Вас объяснить это видимое несовпадение, если это, конечно, не заурядное надувательство», — у Учебной Части тоненький писклявый голос и абсурдно громадная для такого голоса голова.
«Несомненно под «невероятными» Вы имели в виду очень­очень­очень впечатляющие, а не буквально невероятные, разумеется», — говорит СиТи глядя в сторону тренера, который стоит у окна, массируя шею. В огромном окне не видно ничего, кроме ослепительного света и потрескавшейся земли, над которой поднимается жаркое марево.
«Кроме того, нам предстоит разобраться не с двумя, как положено, а с девятью разными сочинениями, некоторые из которых имеют просто диссертационный объем, и каждое без исключения оценено различными рецензентами как «блистательное» —»
Глава отделения Литературы: «Я в своей оценке намеренно использовал термины «лапидарный» и «беспомощный».
«— но в таких областях и с такими заголовками (уверен, Хэл, Вы хорошо это помните), как «Неоклассические предположения в предписываемой современной грамматике», «Подтекст постфурьеевых трансформаций в голографически-подражательном кинематографе», «Возникновение героического стазиса в развлекательных теле- и радиопрограммах» —»
«Грамматика Монтагью и семантика физической модальности»?
«Человек, который начал подозревать, что он сделан из стекла»?
«Третичный символизм в юстинианской эротике»?
Широко обнажая потертые десны: «Достаточно будет сказать, что мы честно и искренне озабочены вопросом, является ли абитуриент, получивший эти печальные тестовые отметки, хотя, возможно, и объяснимые тестовые отметки, единственным автором данных сочинений».
«Я не уверен, что Хэл уверен, что он правильно понимает того, что вы подразумеваете», — говорит мой дядя. Декан в центре теребит лацканы, переводя неприятные цифры распечаток.
«Университет хочет сказать, что со строго академической точки зрения с бумагами Хэла существуют проблемы, и он должен попытаться помочь нам в них разобраться. В первую очередь, абитуриент является и должен являться будущим студентом. Мы не можем принять студента, если у нас есть основания подозревать, что у него в котелке пусто, независимо от его достижений на теннисном поле».
«Декан Сойер, разумеется, имеет в виду корт, Чак, — говорит Спорт, чья голова зверски вывернута, чтобы обращаться одновременно и к находящемуся позади него Уайту, — не говоря о правилах ААСОНАН и агентах, которые так и шныряют вокруг нас, пытаясь вынюхать хоть что­нибудь противоправное».
Теннисный тренер смотрит на свои часы.
«Если считать эти оценки точным отражением действительных способностей абитуриента, — говорит, глядя на мою папку так, будто перед ним тарелка с какой­то тухлятиной, Академическое Отделение, тонкий голос звучит тихо и серьезно, — я готов сказать, что, по моему мнению, это будет нечестно. Нечестно по отношению к другим абитуриентам. Нечестно по отношению к университетскому сообществу, — он смотрит на меня, — и особенно нечестно по отношению к самому Хэлу. Принять мальчишку, которого мы рассматриваем только как спортивный актив, значит просто использовать его. За нами ежесекундно наблюдают, не используем ли мы кого-нибудь. Твои оценки, сынок, показывают, что нас могут обвинить в том, что мы используем тебя».
Дядя Чарльз просит Тренера Уайта спросить главу Отделения Спорта, бушевала ли бы такая же буря вокруг моих оценок, если бы я был, скажем, дорогим футбольным вундеркиндом. Во мне поднимается знакомый страх быть непонятым, сердце в груди так и колотится. Я изо всех сил стараюсь неподвижно сидеть в своем кресле, без выражения, мои глаза — два огромных блеклых нуля. Мне обещали, что все будет хорошо.
«— сможет увидеть во всем этом явный привкус предубеждения против «маленького» спорта», — говорит СиТи, скрещивая и вновь расплетая ноги, а я слушаю его, весь внимание.
В комнате сгущается теперь уже враждебное молчание. «Думаю, пора дать высказаться самому абитуриенту, — очень тихо говорит Академическое Отделение, — кажется, в Вашем присутствии, сэр, это невозможно».
Спорт устало улыбается из-под массирующей переносицу руки. «Чак, может, подождешь минутку за дверью?»
«Тренер Уайт может проводить мистера Тэвиса и его помощника в приемную», — улыбается желтый декан, глядя в мои расфокусированные глаза.
«— заставляет поверить, что все это было решено заранее, учитывая то…» — выговаривает СиТи, пока его и деЛинта ведут к двери. Теннисный тренер протягивает перекачанную руку. «Мы все здесь друзья и коллеги», — говорит Спорт.
Что-то не складывается. Мне вдруг приходит в голову, что знак EXIT для человека, родным языком которого является латынь, выглядел бы как красная светящаяся надпись «ОН УХОДИТ». Я бы подчинился позыву вскочить и запереть перед ними дверь, если бы был уверен, что присутствующие в комнате увидят именно то, как я запираю дверь. ДеЛинт шепчет что­то тренеру по теннису. Из на секунду приоткрытой двери доносятся стук по клавиатуре, звонок телефона, и дверь захлопывается. Я один среди университетского начальства.
«— никого оскорбить, — продолжает Отделение Спорта, светло-коричневая олимпийка, галстук в мелких завитушках, — речь здесь идет, поверьте мне, не только о физических способностях, которые мы, конечно, тоже уважаем».
«— этих вопросов, мы не были бы так заинтересованы в прямом разговоре с Вами, Вы понимаете?»
«— в том, что мы узнали, рассматривая несколько других заявлений, полученных через тренера Уайта, что Энфилдская школа управляется, пусть и весьма эффективно, близкими родственниками сначала Вашего брата, я до сих пор помню, как предшественник Уайта Мори Клэмкин обхаживал этого парня, так что вопрос объективности оценок может быть поднят в любую минуту».
«Да кем угодно — НААУП, зловредными программами Пак 10, ААСОНАН —»
Сочинения старые, это правда, но они мои, de moi. Но они, да, старые, и не совсем по заявленной теме «Самое важное, чему я научился». Если бы я принес прошлогоднее сочинение, вы подумали бы, что это младенец без разбора тыкал пальцем в клавиатуру. И в этой новой, меньшей, компании глава Отделения Литературы стал вдруг альфа­особью и выглядит куда более женоподобно, чем вначале, стоит, оттопырив бедро, руки на талии, идет, покачивая плечами, одной рукой подтягивая штаны, пальцами другой играя с монеткой, соскальзывает в кресло еще теплое от зада СиТи и закидывает ногу на ногу, вторгаясь в мое персональное пространство так далеко, что отчетливо вижу капилляры на мешках под его глазами, мелкое подергиванье его бровей и чувствую запах стирального порошка и прокисшего освежителя дыхания.
«Умный, усидчивый, но очень стеснительный мальчик (мы знаем о твоей скромности, Кирк Уайт пересказал нам то, что поведал ему твой атлетически сложенный, хоть и несколько молчаливый инструктор), — мягко говорит директор, кладя, как мне кажется, руку на мой бицепс (конечно нет), — который просто должен глубоко вдохнуть, и поверить нам, и изложить свою точку зрения этим джентльменам, которые вовсе не желают ему ничего плохого, а просто делают свою работу и пытаются учитывать интересы всех заинтересованных сторон».
Я представляю себе деЛинта и Уайта, сидящих, уперев локти в колени, приняв унитазную позу всех спортсменов на отдыхе, деЛинт разглядывает свои огромные пальцы, а СиТи, меряя шагами приемную, говорит по мобильному. Меня готовили к этому, как Дона к заседанию Комиссии по Борьбе с Организованой Преступностью. Нейтральное безэмоциональное молчание. Вроде игры от обороны, которой учил меня Штитт: лучшая защита — позволь всему отскакивать от тебя, ничего не делай. Я бы рассказал вам все, что вы хотите услышать, и даже больше, если бы вы слышали то же самое, что я говорю.
Спорт вынимает голову из-под крыла: «— чтобы избежать зачисления, которое выглядело бы слишком нацеленным на спортивные достижения. Тут бы такое началось, сынок».
«Билл имеет в виду то, как это выглядело бы со стороны, а вовсе не реальную ситуацию, которую нам можешь объяснить только ты», — говорит глава отделения Литературы.
«— высокие спортивные достижения, оценки ниже среднего, слишком академические сочинения, невероятные оценки, вытекающие, как можно подумать, из непотизма».
Желтый декан так далеко наклонился вперед, что его перегнутый об стол галстук грозит приобрести горизонтальную складку, у него желтоватое, доброе и честное «без бля» лицо:
«Смотрите, мистер Инкаденца, Хэл, пожалуйста, просто объясните мне, почему нас не могут обвинить в том, что мы тебя используем, сынок. Почему никто не сможет прийти и сказать нам, а ну-ка, посмотрите-ка, да тут Университет Аризоны использует мальчишку просто ради его тела, мальчишку такого скромного и замкнутого, что он даже заступиться за себя не может, качка с выправленными оценками и купленным сочинением».
Свет, отражающийся от поверхности стола под углом Брюстера, проходит сквозь мои закрытые веки как розовая вспышка. Я не могу сделать так, чтобы меня поняли. «Я не просто качок, — говорю я медленно. Отчетливо. — Мой аттестат за последний год возможно чуть-чуть подправлен, возможно, но это сделано, чтобы помочь мне в трудной ситуации. Все предыдущие оценки я получил moi-même, — мои глаза закрыты, в комнате тишина. — Сейчас я не могу говорить понятно, — говорю я медленно и отчетливо. — Считайте, что я съел что­нибудь».
«Простите?»
«Мои сочинения не куплены, — говорю я им, обращаясь в темноту красной пещеры, открывающейся перед моими зажмуренными глазами, — я не просто парень, играющий в теннис. У меня есть богатое прошлое. Мысли и чувства. Разнообразные интересы».
«Я много читаю, — говорю я, — читаю и учусь. Готов поспорить, что я читал все, что читали вы. Не сомневайтесь. Я поглощаю библиотеки. Я истираю до дыр переплеты и компакт­диски. Иногда я сажусь в такси и говорю «Библиотека, второй этаж». Могу со всем уважением сказать, что моя интуиция в синтаксисе и механике лучше вашей».
«Но речь тут не о механике. Я не машина. Я чувствую и верю. Я имею мнения. Некоторые из них представляют интерес. Я могу, если вы позволите, говорить часами. Давайте что­нибудь обсудим. Я думаю, что влияние Кьеркегора на Камю недооценивают. Я считаю, что Деннис Габор вполне мог быть Антихристом. Я уверен, что Хоббс — лишь темное отражение Руссо. Я вместе с Гегелем верю, что превосходство — это принятие. Вы для меня открытая книга, — говорю я, — Я не гомункулус, собранный, отшлифованный и выкормленный под одну функцию».
Я открываю глаза. «Только не думайте, что мне все равно».
Я осматриваюсь. На меня смотрит Страх. Я встаю со стула. Я вижу, как отвисают челюсти, поднимаются дрожащие брови, кровь отливает от щек. Стул подо мной качается.
«Пресвятая матерь Божья!» — говорит Директор.
«Я в порядке, — говорю я им, вставая. Судя по лицу желтого Декана, я стою в эпицентре смерча. Университетское начальство за эти секунды успело состариться. Восемь глаз превратились в бессмысленно таращащиеся на меня пустые диски».
«Господи всемогущий», — шепчет Спорт.
«Ради Бога, не беспокойтесь, — говорю я, — я все объясню». Я изящно взмахиваю рукой.
Глава отделения Литературы заламывает мне руки за спину и грубо валит меня на пол, придавливая своим весом. У пола пыльный вкус.
«Что случилось?»
«Ничего не случилось», — отвечаю я.
«Все в порядке! Я здесь!» — кричит Директор прямо мне в ухо.
«Позовите подмогу!» — орет Декан.
Мой лоб впечатан в паркет, я никогда не знал, что он бывает таким холодным. Я обездвижен. Я пытаюсь казаться обмякшим и податливым. Мое лицо расплющено; Литература придавил меня так, что трудно дышать.
«Послушайте меня», — говорю я очень медленно, в пол.
«Что это, Господи сохрани, за…» — визжит один из Деканов, —… за звуки?»
Раздается кликанье телефонных кнопок, шарканье и вращение каблуков, шелест падающей бумаги.
«Боже!»
«Помогите!»
На левой периферии взгляда открывается низ двери: клин галогенного света, белые кроссовки и обшарпанные туфли. «Отпустите его!» Это деЛинт.
«Все в порядке, — медленно говорю я с пола, — Я здесь».
Багровый директор подхватывает меня под мышки, поднимает и встряхивает, пытаясь привести в чувство. «Держись, сынок».
ДеЛинт хватает его огромную руку: «Прекратите!»
«Я не то, что вы видите и слышите».
Отдаленный вой сирен. Жесткий полунельсон. Заявление на полу у двери. Молодая латиноамериканка смотрит, зажав ладонью рот.
«Я не тот», — говорю я.

* GLAD — американская фирма, выпускающая пакеты и контейнеры для мусора (прим. переводчика)

ОСЕНЬ — ГОД МОЛОЧНЫХ ПРОДУКТОВ
ИЗ СЕРДЦА АМЕРИКИ

Наркоманы, становящиеся преступниками, чтобы спонсировать свою пагубную привычку, редко идут на противоправные действия, связанные с насилием. Насилие требует серьезных затрат энергии, а большинство наркоманов предпочитают тратить ее не на преступления, а на то, ради чего они совершаются. Поэтому наркоманы часто становятся взломщиками. Одной из причин, по которым жилище того, чей дом был взломан, кажется оскверненным и нечистым, является возможное посещение его наркоманами. Дон Гэйтли был молодым человеком двадцати семи лет от роду, регулярно употребляющим наркотики перорально*, и более менее профессиональным взломщиком; и сам он тоже был скверным и грязным. Но при этом мастером своего дела, — несмотря на комплекцию молодого динозавра с массивной и почти абсолютно квадратной головой, которую, в пьяном виде, использовал для развлечения друзей, позволяя им закрывать об нее двери лифта, — пребывавшим на пике своей преступной карьеры, умным, ловким, быстрым, тихим, обладающим хорошим вкусом, надежным транспортным средством и какой­то свирепой веселостью во всем.
Итак, Гэйтли, как активный наркоман, отличался веселым и свирепым отношением к жизни. Он высоко держал свою квадратную голову, ни перед кем не склонялся и ни от чего не уклонялся. Он не терпел наездов и был добродушным, но твердым приверженцем старого доброго принципа «Не Бесись, Расплатись!» Например, как­то раз, проведя три весьма неприятных месяца в одном исправительном учреждении на основании лишь косвенного подозрения безжалостного помощника прокурора Северного Побережья и, через 92 дня, выйдя, наконец, на свободу, когда государственный адвокат добился закрытия дела в связи с нарушением конституционного права подсудимого на быстрое разбирательство, Гэйтли и его доверенное лицо нанесли полупрофессиональный визит по домашнему адресу того самого помощника прокурора, благодаря чьему рвению (и чьему ордеру) Гэйтли подвергся премерзкой импровизированной детоксикации на полу своей крошечной палаты / камеры. Будучи к тому же поклонником максимы «Месть Подают Холодной», Гэйтли терпеливо ждал, пока в рубрике Globe «Внимание людям» не упомянули об участии помощника прокурора и его жены в некоей благотворительной регате у берегов Марблхеда. Той же ночью Гэйтли с партнером навестили жилище помощника прокурора в элитном районе Ривьеры под названием Волшебная Долина, отключили в доме свет, закоротив счетчик и оставив под напряжением лишь заземляющий провод дорогой биполярно­транзисторной охранной системы так, чтобы сирена повыла примерно десять минут, создав впечатление, что неуклюжие преступники случайно включили сигнализацию и, испугавшись, ретировались, не окончив дела. Чуть позже, когда по вызову полицейского управления Ривьеры и Марблхеда помощник прокурора и его жена срочно вернулись домой, они обнаружили пропажу коллекции монет, двух старинных ружей и ничего более. Значительное количество других ценностей было раскидано по полу гостиной и дальше, в коридоре, как будто у злоумышленников не хватило времени вынести их из здания. В остальном взломанный дом казался непотревоженным. Помощник прокурора был прожженный спец: он обошел помещение, придерживая за поля свой Стетсон и восстанавливая в уме картину преступления: воры не смогли полностью отключить сигнализацию и, когда альтернативный заземляющий контур врубил сирену, в панике смылись. Помощник прокурора успокоил свою жену, утверждавшую, что дом осквернен и запачкан. Он мягко настоял на том, что ночевать они будут здесь уже сегодня, никаких отелей: в таких случаях очень важно поскорее попасть в привычную эмоциональную колею, настаивал он. На следующий день помощник прокурора позвонил в страховую компанию, позвонил своему приятелю в Комитет по Контролю за Алкоголем, Табаком и Огнестрельным Оружием, чтобы сообщить о пропаже ружей, его жена успокоилась и жизнь вошла в нормальное русло.
Примерно через месяц помощник прокурора обнаружил в своем стильном кованом почтовом ящике конверт. В конверте была стандартная глянцевая брошюра Американской Ассоциации Дантистов, в которой сообщалось о необходимости ежедневной гигиены полости рта, — такие всегда лежат в любом стоматологическом кабинете — и два очень четких поляроидных снимка, на одном из которых был изображен здоровяк Дон Гэйтли, на другом — его товарищ, оба в масках, какие надевают на Хеллоуин, с профессиональной клоунской улыбкой от уха до уха, оба со спущенными штанами, нагнувшись, и оба — это было ровно в центре кадра — с ручками от зубных щеток, торчащими из их задних проходов.
У Дона Гэйтли хватило здравого смысла на то, чтобы никогда больше не работать на Северном Побережье. Тем не менее, крупных неприятностей он не избежал. Неизвестно, невезение тому виной, злой рок или еще нечто. Вернее, виной всему оказался насморк, старое банальное ОРЗ. Мало того, насморк, заставивший Дона Гэйтли завязать и задуматься о жизни, даже не был его собственным.
Если говорить о грабеже, все начиналось прямо-таки с блюдечка с голубой каемочкой. Прекрасный дом в стиле неомодерн в суперэлитной части Бруклина располагался на приятном отдалении от районной псевдосельской дороги, был оснащен убогой сигнализацией фирмы SentryCo, которая питалась — идиотская идея — от отдельного 330-вольтового 90-герцевого кабеля с собственным счетчиком, находился в стороне от привычных маршрутов патрульных машин и обладал, с задней стороны, изящными ажурными французскими воротами, окруженными плотным (без шипов) кустарником и заслоненными от установленных в гараже галогеновых ламп огромным мусорным баком. Короче, это был не дом, а настоящая приманка для воров, особенно воров­наркоманов. Так что Дон Гэйтли закоротил сигнализацию, после чего, взломав с помощью партнера дверь, проник внутрь и, крадучись на огромных кошачьих лапах, начал обход здания.
Только вот, к несчастью, хозяин оказался дома, хотя обе его машины и остальная семья были в отъезде. Измученный болезнью бедняга спал в своей кровати на втором этаже, закутавшись в шелковую пижаму, с грелкой на груди, стаканом апельсинового сока и бутылкой сиропа от кашля «Найкил»**, иностранной книгой и номером «Иностранных и Взаимозависимых Дел», парой толстых очков и промышленного размера коробкой Kleenex’ов на тумбочке, а также пустым аэрозолем, чуть слышно шипящим под кроватью, и человек этот был, мягко выражаясь, неприятно удивлен, проснувшись и увидев, как пятна света от узконаправленных фонарей бродят по темным стенам, комоду и тиковому шифоньеру, вследствие того что Гэйтли с партнером ищут стенной сейф, который, вот чудо, как и 90 % стенных сейфов оказывается спрятанным в спальне, всегда за каким­нибудь пейзажем, в крайнем случае морским. В своих мелких привычках люди бывают настолько похожи, что Гэйтли иногда посещает странное чувство, будто он оказался посвящен в такие сугубо личные секреты, о каких не положено знать никому. Совесть Гэйтли гораздо больше беспокоит то, что он владеет этими чужими тайнами, чем то, что он ворует чужие пожитки. Но тут, откуда ни возьмись, посреди этих среднетихих поисков сейфа обнаруживается, что хозяин элитного жилья с жутким насморком остался дома, в то время как его семья на двух машинах отправилась в экотур, осматривать то, что осталось от Беркшира, и сейчас он спросонья вертится в кровати и издает гнусавые аденоидные звуки, пытаясь спросить, что, черт побери, все это значит, только задает он данный вопрос на квебекском французском, который для этих американских громил-наркоманов в ухмыляющихся клоунских масках не несет ровно никакого смысла, он садится в постели, маленький старомодный домовладелец с похожей на мяч для регби головой, седой ван­дейковской бородкой и глазами, явно привыкшими к контактным линзам, и включает лампу на тумбочке справа. Гэйтли легко мог бы выскользнуть из комнаты и никогда не возвращаться, но тут, в свете лампы рядом с шифоньером и правда обнаруживается морской пейзаж, партнер быстро его осматривает и докладывает, что сейф за ним просто-таки смехотворный, из тех, что открываются крепким словцом, а жизнь заставляет наркоманов работать по очень жесткому графику от потребности до удовлетворения, и Гэйтли в данный момент находится как раз в фазе потребности; так что Д. У. Гэйтли принимает губительное решение не останавливаться и дать безобидному взлому превратиться в полноценное ограбление, — которое согласно уголовному кодексу включает насилие либо угрозу его применения с целью принуждения к чему-либо, — и Гэйтли выпрямляется во весь свой устрашающий рост и светит фонариком прямо в отечные глазки маленького домовладельца и обращается к нему голосом, каким говорят страшные бандиты в популярных телесериалах — «чё» вместо «что», проглатыванье гласных и все такое, — хватает беднягу за ухо, ведет вниз на кухню, сажает на стул и привязывает к этому стулу за руки и ноги проводами, аккуратно срезанными с холодильника, электрооткрывалки и аппарата для варки кофе-латте фирмы M Café, затягивая узлы так, что недалеко и до гангрены, поскольку надеется, что Беркширская природа оправдает свою славу и коротышке придется посидеть на стуле достаточно долго, после чего Гэйтли начинает шарить по ящикам в поисках столового серебра, не того фамильного столового серебра, которое покоилось в телячьей кожи футляре под заботливо сложенной рождественской оберточной бумагой в великолепном красного дерева с инкрустациями из слоновой кости комоде в гостиной, где держат столовое серебро 90 % людей с высоким достатком, — и уже перенесено и сложено в фойе, а обычного столового серебра на каждый день, потому что подавляющее большинство домовладельцев держит кухонные полотенца на два ящика ниже своего бытового столового серебра, и Бог не создал лучшего материала для кляпа, чем старое доброе пахнущее маслом псевдольняное кухонное полотенце; и привязанный к стулу хозяин внезапно догадывается, что именно ищет Гэйтли и пытается сказать: «Не затыкайте мне рот, у меня ужасный насморк, в моей носу как кирпич из сопли, у меня нет мочь дышать сквозь нос, из любовь к Господу пожалуйста не затыкайте мне рот»; и в качестве жеста доброй воли домовладелец называет обыскивающему кухню Гэйтли комбинацию от морского сейфа в спальне, правда, французскими цифрами, которые, искаженные к тому же гнусавым аденоидным прононсом, для Гэйтли даже не напоминают человеческую речь, но хозяин кроме того пытается сообщить Гэйтли, что старинные, еще с добританских времен, квебекские золотые монеты в телячьей кожи кошельке прикреплены к обратной стороне невзрачного импрессионистского пейзажа в гостиной. Но все, что произносит канадец, несет для бедного Гэйтли, который продолжает насвистывать веселенькую мелодию и пытается выглядеть пострашнее в своей клоунской маске, не больше смысла, чем, скажем, крики местных чаек или, скажем, скворцов, и, разумеется, полотенца оказываются на два ящика ниже ложек, и вот Гэйтли идет через кухню как какой­то гигантский придурок из преисподней, и рот квебекуа округляется от ужаса, и в этот рот запихивается скомканное в шар, чуть воняющее жиром, кухонное полотенце, и через хозяйские щеки и высовывающийся изо рта льняной ком натягивается отличного качества крепкая липкая лента из ящика под отключенным телефоном — и почему все держат почтовые принадлежности в ближайшем к кухонному телефону ящике? — и Дон Гэйтли с партнером заканчивают свое быстрое и в лучших намерениях ненасильственное дело по полному, как после нашествия саранчи, освобождению бруклинского дома от ценностей, и запирают за собой входную дверь и удаляются неосвещенной дорогой на принадлежащем Гэйтли надежном, с двойным глушителем, внедорожнике.
А связанный, хрипящий, одетый в шелк канадец — правая рука самого известного антиОНАНовского активиста к северу от Большой Впадины, его заместитель и представитель по особо сложным делам, самоотверженно согласившийся переместиться вместе с семьей в варварский американский Бостон, чтобы служить связным и укротителем полудюжине или около того злонамеренных и ненавидящих друг друга группировок квебекских левых сепаратистов и альбертских правых экстремистов, объединенных лишь общей фанатичной убежденностью, что американский экпериалистический «дар», или «возвращение» так называемой «реконфигурированной» Большой Впадины своему северному соседу и союзнику, представляет собой нестерпимый удар по канадскому суверенитету, чести и гигиене — этот домовладелец, — несомненно VIP, хоть и довольно-таки секретный VIP, или, возможно, будет правильнее назвать этого, скрывающегося под кроткой личиной, координатора канадских террористов по-французски: P. I. T. — «Une Personne de l’Importance Terrible» — сидит в одиночестве, привязанный к стулу, с кляпом во рту, под холодным светом флуоресцентных кухонных ламп (запрещенных в Квебеке, так же как и автоматическая телефонная реклама, маленькие рекламные листовки, которые выпадают из журналов и на них приходится посмотреть, прежде чем поднять и выкинуть в мусорное ведро, и упоминание любых религиозных праздников в рекламе каких бы то ни было товаров и услуг — и это только одна из причин, почему его добровольное согласие переехать в Америку было таким самоотверженным), этот мучимый респираторной инфекцией человек, с искусно заткнутым ртом, так старательно прочищавший одну из заложенных ноздрей, что это привело к разрыву его межреберных связок, скоро опять обнаруживает, что и молекула воздуха не проскальзывает сквозь неумолимый как лавина поток слизи, и должен снова рвать межреберные связки, пытаясь освободить вторую ноздрю, и так далее, и после часа борьбы и жжения в груди и крови на губах и белом кухонном полотенце вследствие отчаянных попыток вытолкнуть его языком из-под липкой ленты отменного качества, и после того, как надежда вдруг разгорелась с невиданной силой, когда зазвонил дверной звонок и вновь обратилась в золу, когда звонивший, молодая женщина с блокнотом в руке и жевательной резинкой во рту, разносящая скидочные купоны на шестимесячное членство в сети бостонских безвредных для кожи соляриев, пожала плечами, сделала отметку в блокноте и беспечно удалилась по длинному выезду на псевдосельскую дорогу, и, наконец, примерно через час борьбы, квебекский P. I. T. после непередаваемых мучений — медленная асфиксия, от слизи или нет, это вам не погожий день на монреальской выставке тюльпанов, — и на пике агонии, слыша свой пульс как раскаты уходящего грома и видя, как сужается поле зрения и красная диафрагма медленно стягивает взгляд, на пике этой агонии он, несмотря на боль и страх, мог думать лишь о том, как глупо и бессмысленно после всего пережитого умирать вот так, — мысль, мимическому отражению которой в виде горькой усмешки, с какой только и подобает мужчинам встречать идиотский конец, мешали липкая лента и полотенце, — так грустно ушел из жизни Гийом де Плесси, просидев на кухонном стуле в 250 километрах от и в правду великолепного осеннего пейзажа два дня и две ночи, во все более и более воинственной позе по мере того, как его охватывал rigor mortis, с голыми ступнями, похожими на лиловые ломти хлеба — следствие цианоза, и когда бруклинские полицейские в конце концов приехали и отвязали его от залитого холодным светом стула, им пришлось переносить его в том же сидячем положении, так по-военному comme il faut отвердели его руки и ноги. А бедный Дон Гэйтли, чья профессиональная привычка отключать ток с помощью короткого замыкания счетчика, была, можно сказать, его визитной карточкой, и кто, разумеется, занимал особое место в сердце безжалостного ривьерского помощника прокурора, обладавшего большими связями в юридических кругах трех бостонских графств, да и за их пределами, и ставшего, понятно, еще более беспощадным после того, как его жена стала хвататься за валиум при виде зубной щетки, который все это время караулил счастливый шанс, терпеливо ждал своего часа, будучи таким же последовательным приверженцем принципов «Расплатись» и «Подают Холодной», как и Дон Гэйтли, который, не желая попусту расходовать энергию на насильственные действия, оказался в чертовски глубоком дерьме, способном развернуть дальнейшую судьбу человека на 180 градусов.

* В основном Демерол и Тальвин — наркотические анальгетики, производимые французской корпорацией Sanofi и относимые законодательством ОНАН к группам Си­II и Си­IVa соответственно по шкале опасных веществ, согласно которой категория II (Дилаудид, Демерол) считается наиболее опасной, и степень опасности снижается вплоть до разрешенной категории VI, к которой относятся лекарства, по эффективности примерно равные мамочкиному поцелую в лобик
** Не содержащего кодеина: буквально первое, на что Гэйтли обратил внимание, когда вспыхнул свет, — что дает хорошее представление о глубине его наркотической зависимости

рейтинг:
5
 
(5)
Количество просмотров: 21999 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама

наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode


Женская одежда для тенниса платья, юбки, кроссовки.