Муслиновые муслимы на ниточках кукловодов
 
23:49/08.09.2017



Вячеслав Шаповалов (Бишкек)





Муслиновые муслимы на ниточках кукловодов

ПРОЩАНЬЕ В ТУРКМЕНИИ

                                   Ночь, уходя, мне смотрит в спину…
                                   Махмуд ал-Кашгари

Ушел ты, сердар песков, черных, словно икра
остроулыбчивых рыб, чей запрещен отлов.
Закончилась игра. Беспамятные ветра
карты смели со столов наследников и послов.
Огуз-намэ, Шах-намэ оборачиваются вослед
упавшей птице Рух: завершился круг —
испуганными словами весьма искусно воспет
кометы кровавый след. Хотя бы один был друг…
Шелковые пути выбелили виски,
гул подземный на миг затих в незримом огне.
Где тот старый масон, видевший сквозь пески,
ведавший все в веках на петербургском дне,
собравший под тюбетейку остатки надежд и волос? —
не вынес хитрый мудрец утраты божества.
Все это твой уход: сколь многое прервалось,
безмолвьем отозвалось в миг скорби и торжества.

Под эхом согдийских звезд с тобою погребена
эпоха твоей мечты, какою бы ни была:
в ногах у тебя лежит задушенная жена —
доверчивая страна, в ее устах — удила.
Пали великие кони, сошли с атласных страниц,
в серебряных ошейниках, в начельниках из грез,
властители погони, дороже библейских цариц:
удобрит барханы рая их царственный навоз.
Издохли пятнистые псы — хмурые пегие львы,
хранители серой мглы, искатели горькой воды,
поводыри овец, слушатели молвы:
и наши дети все чаще видят волчьи следы.
Выцвели и рассыпались — не прячься, нетленный прах! —
орнаменты прежних вселенных, сакральные миры,
из черных рук мастериц расцветшие сквозь страх,
чудесные, беззащитные, бессмертные ковры.
Погас изумрудный город — пламенных окон нет,
враз загоравшихся, имя затверживавших мольбой,
где золотой человек и вечный солнечный свет
не расставались и ночью, заклятые тобой.

Живы еще, сердар, заказанные враги,
проплаченные либералы, надкушенные толмачи,
уподобившие себя Махтумкули Фраги,
между Исой и Пророком ползающие в ночи.
Уже не взломает хакер вкладов твоей мечты,
поскольку вместе с тобой ушла и мечта твоя,
а банковские коды знаешь только ты:
ах, если б ты так же верно знал коды бытия…
Сердца не рвет теней безглазая череда,
в руке телохранителя не вспыхнет оскал небес —
с вешних иранских холмов льнет к тебе Фирюза,
льет бирюзовых всплесков лживый женственный блеск.

И только одно осталось за гранью всех прочих смут —
землетрясенья хрип, немота термитных ночей:
древняя смерть приходит в час, когда все уснут,
когда ни Бога, ни дьявола, и ты — один и ничей.
Отстраняется саксаул от поцелуев стрекоз,
в тысячелетней мгле тоскуют глазницы могил,
волосяной аркан сплетен из маминых кос,
вот и вернулся час, и ты его не забыл:
вновь, с безнадежной верой, на вздыбленной земле
хранит священный бык отрока на спине! —
но Ад улыбается молча, крышка дрожит на котле.
И дремлет город мертвых — и вздрагивает во сне.

НА СТАРЫХ РАСКОПКАХ

будто жалуясь тихо кому-то
голос юн  а напевы стары
безутешная дочка комуза
фраза с воза осколок струны
безымянная речка бежала
камни скользко вприпрыжку с горы
абрамзона иль скажем бернштама
за спиною оставив шатры

чем ей быт археолога ветхий
не понравился коли и в нем
нижний мир человечней чем верхний
перечёркнутый льдом и огнем
правил в тихом еврейском кочевье
манускриптов берцовый уклад 
пелись песни качались качели
и печали таились в углах

юрт с пяток будто роща грибная
потянулась в дожде к небесам
непонятное напоминая
ибо старый пророк написал
что кромешную землю покинув
проблуждают в созвездьях иных
сыновья кочевых бедуинов
иль кого-то еще кочевых

из теснин ленинградских и прочих
ищут пламенный смысл поскорей
пионеры и дети рабочих
в украшеньях согдийских царей
ты в иных но не в этих цепочках
преисполненный груза наук
круглоокий и в круглых очочках
бедный ближневосторженный друг

был карниз над привычною бездной
наркотропкой  в иные миры
жизнь прошла в хляби возленебесной
но не выйдя из местной дыры
роксоланы или андромахи
тьму невнятных речений тая
языки что иссохли во прахе
вот заветная доля твоя

нервной руною камень изранен
Был Летел Побеждал Умерщвлён
заблудившийся измаильтянин
альфа дней и омега племён
вот и грустен кочевник двуострый
книжной мудрости всей вопреки
в суете многоцветной и пёстрой
прах стремлений надежд черепки

бедный идол посредник меж Богом
и его контингентом земным
голь пизанская в крене убогом
камень в землю и Небо за ним
тень от ветра цветок от кувшина
весь матрикул богатств и скорбей
смерть отца величание сына
те же повести гор и степей

где всеобщее солнце слепило
где молился грозе мотылёк
где споткнулся амитин-шапиро
с сердцем сорванным шейман прилёг
ронабрамыч уснул за роялем
спирт рояль мы хлебаем из чаш
коль единственен и познаваем
мир поскольку и божий и наш

юный варвар сочувственным взором
на библейское бегство смотрю
авраамовых чад с триколором
россыпь звезд и верблюжью зарю
вижу стяги усталого клана
и на них проступают слегка
кедр ливана береза ивана
череп сакского боевика

безоглядная речка сбежала
вся взахлеб и от счастья слепа
в постановке эм что ли бежара
или эм как его петипа
вековое прогорклое зелье
в черных пальцах голодной вдовы
сладкий вкус проторившей ущелье
молодой удивленной воды

ГРУППОВОЙ ПОРТРЕТ

вынырнув из интернета руки впотьмах разбросав
там где застыли в полсвета лики родных в образах
старое фото без грусти по именам нас зовёт
в маленьком городе фрунзе улица юных сирот
где-то там наши невесты мы не ходили в детсад
чьи-то отцы неизвестны  чьи-то по тюрьмам сидят
сонное зарево зноя маркс бородат и сердит
небо грохочет за мною юный гагарин летит
эхо небес оседает необратимая пыль
из ничего созидает время печаль и ковыль
парнокопытных фламинго к звездам полет ломовой
физик валерка ломидзе молча качнёт головой
старший из нас он не промах споро шагает во тьму
шепчет на быстрых нейтронах хмурый реактор ему
в чистых холодных ущельях в тихом раскосом мирке
гений избушек замшелых старый этюдник в руке
жорка макаров рисует кисть молодую берет
выжечь палитру рискует нежная астма берёз
с ними увидевший чудищ век я бреду по селу
спросят меня третьим будешь буду отвечу всему
злобные злаков колосья хищная нежность серпа
черные дыры колодцев чуждых надежд черепа
тянется между мирами в каменном русле река
как далеко умиранье как эта жизнь коротка
дней пересчитанных добрых не истощился запас
целится молча фотограф вечность приветствует нас

ХРОНИКА КУЛЬТУРНОЙ ЖИЗНИ

Дружба опять расправляет крыла,
Всех ублажила и всем дала,
На спор диаспор, без паспортов,
Между кебабов и квёлых тортов
Хитрые сошлись дураки,
Саксаулы чресла чешут свои,
Спецслужбы бодрствуют до зари,
Но им не погасить огня
На юбилее у Рудаки,
На юбилее у Навои,
На юбилее у Кашгари,
На юбилее у меня.
Облака летят, на короткой ноге
С действующими президентами СНГ,
В глазах у осадков сухой вопрос:
Не надо НАТО — на шо с нами ШОС?
(Укр. вариант: на що з нами Щорс?!.)
Идёт по улице, делая крюк,
В тюбетейке с перцем старый урюк,
Над урюком — истории гнется лоза,
У урюка печально мудры глаза,
А в глазах мечта повидать шурави
По те же чресла в шуравской крови,
В сутолоке ихних горных рек,
Где люди похожи на мурашей,
Под сладкую дробную песнь калашей
Об том же мечтает любой абрек,
Дедушка ножичком шорк да шорк,
Премию пропил писатель Торк,
Капает дождь, на Руси не форси,
Едешь в такси — не трепись на фарси,
Не обольщайся, надо — солги,
Ибо мы лжём, отдавая долги,
Зря фотографии не храни,
Старшему брату мозги не долби —
Иншалла, день ангела аль-Фараби,
За ним еще, блин, юбилей Бируни,
Низами, Лахути, захоти — Саади,
Только сзади
С пушкой
Не подходи...

ЛЕДНИКОВЫЙ ПЕРИОД

Ледник, отступая, пятясь и оглядываясь назад,
оставляет за собою память о Ледниковом
Периоде. Среди прочего, это они —
глазастые валуны на склонах, глядящие на закат
глазами памятников, ещё не затронутых Словом,
а также катящиеся, дробящиеся, размывающиеся дни.

Человек — мгновенье бабочки на вечности цветка,
но и он, подобно Леднику, оставляет за собою
эпоху длиною в геологический срез.
Нахлынет, мутный, как весенняя река,
Дар — способность почуять тропу к водопою
и исчислить шизоидные алгоритмы небес.

Дар, отступая, покидая тело и душу Икс,
оставляет за собою память о голосе Бога:
так на дне души наркомана — страх утратить иглу.
Поэтому многократно описанный Стикс
с Хароном etc — не столько последняя дорога,
сколько тропа к водопою, ведущая, впрочем, во мглу.

Остаются камни воспоминаний, сухой песок
событий и прах всего сущего. Что ещё? — разве
что сожаленье о Даре, ломка, отсвет огня
веры, любви, надежды и др. — мгновенный бросок,
крик «Отец мой!», растворяющийся в пространстве
плач ребенка: «На кого Ты оставил меня?»

Мы творим ледниковый период, как заповедал нам Дар.
Мы творим свои подобья из подручного материала,
в пределах отпущенного срока, без смысла и без числа
содеянного. Если бы Господь не был так стар,
вселенная на Шестой День не много бы потеряла
при наличии Его возвышенного ремесла. 

На кой же чёрт наплодил Ты, Господи, малых сих,
наделал — из праха, из ребра, а после изгнал из рая?! —
подумал ли Ты о том, что хватка-то у них  — Твоя,
что высечет вещую руну на кровавом кострище псих,
в календаре обозначит пришествие месяца Мая
и миг летящий затвердит на скале бытия.

В чём же мы виноваты? В том ли, что пытались творить —
и наплодили тварей, то бишь ублюдков, то бишь подобий,
своих ли, Божьих — поди разбери…
Что же поделать, коли Дедалу не суждено парить,
а Икару — морить минотавров в лабиринтах надгробий,
как же быть нам, Боже, при свете новой зари?

И вот Тебе всё надоело, и Ты решил завязать.
Ладно, спасибо, Создатель, за эксперимент рисковый,
за небо, над нашей судьбою разверзшееся давно.
Ты нас научил говорить — но есть ли нам что сказать? —
над изморозью родниковой висит эффект парниковый —
Новый,
Ледниковый! —
взамен всего, что было дано.

ОДА ЦВЕТНЫМ РЕВОЛЮЦИЯМ

Сотворение истории — элементарно:
все, что происходит, делается на бегу.
Каждая эпоха рожает себе минотавра,
накануне отдаваясь соответствующему быку.
На задворках ее прозябая,
мемуарами не пугай:
первопричина чудища — пасифая,
а не какой-то безвинный бугай,
надыбавший в холодильнике президента
банку варенья. Молодой вурдалак —
в оргазме исторического момента
лезет в брошенный кадиллак.
На лицах толп — единство народов,
демократический оскал.
Муслиновые муслимы на ниточках кукловодов,
в осколках чужих зеркал.
Только опасливый взгляд на падающее светило
говорит, что не кончится это добром,
и бродит в умах, коим пофартило,
непроизнесенное имя — Погром...
А дальше? Новая историческая фаза
самопознанья толпы
в сладостном единстве мародерского экстаза,
в копоти и огне судьбы.
Боже, что за всем этим? — заразная комета,
смерть за углом, чужого лика черты,
бесконечно расползающиеся тоннели интернета,
лабиринты инферно, тернии темноты.
Божественная матрица, из какого же теста
созданы мы —
о ариаднина нить! —
когда бы ощутили присутствие инцеста
во всем, что натворили и осмелились пережить!..
И как воплощенье неверного варианта
в нерешенной контрольной с задачкой про любовь —
в разорванной юбке безумная ариадна
бредет по тоннелю: потеряла клубок.
Божественная матрица, пиршество воронье,
дележка, то бишь операция на дробях.
Крейсеру Террора снится Кочкор1 Хавронья —
мир по уши историей пропах.
Легко ли не потеряться, если склеп — подобье музея
и ты еще ни разу не умирал!
Ищут подходящего тезея с улыбкою ротозея,
и этим узаконивается мемориал.
 1Овен-производитель (кирг.).

Об авторе:
Русский поэт, переводчик тюркской и европейской поэзии.
Родился, живет и т.д. – в Бишкеке (Киргизия).
Директор научного центра «Перевод» в Киргизско-Российском Славянском университете.
Народный поэт Киргизии, лауреат Государственной премии КР, «Русской премии», заслуженный деятель культуры КР, профессор, доктор филологии, вице-президент Центрально-азиатского PEN-центра, член Русского PEN-центра. Автор 12 книг стихотворений. Публикации в журналах  «Арион», «Дружба народов», «Знамя», «Иерусалимский журнал», «Интерпоэзия», «Литературный Киргизстан», «Лиterraтура», «Новая Юность», «Новый берег», «Эмигрантская лира» и др..

рейтинг:
5
 
(1)
Количество просмотров: 793 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode