шо нового

Его гениталии сгорели в этом огне
 
18:03/16.06.2017

Илья Каминский (Сан-Диего, США)

Танцы в Одессе

Мы жили к северу от грядущего, дни открывали
письма с подписью ребенка, малина, страничка неба.

Моя бабушка швыряла томаты
со своего балкона, она растягивала воображение как одеяло
над моей головой. Я рисовал
лицо своей мамы. Она понимала
одиночество, пряча мертвых в земле,
как делали партизаны.

Ночь раздевала нас (я считал
ее пульс), моя мать танцевала, она наполняла прошлое
персиками, запеканками, тогда
мой доктор смеялся, его внучка
коснулась моих век, я поцеловал
ее коленку сзади на сгибе. Город мой содрогался,
корабль-призрак поднимал паруса.

Мой одноклассник изобрел двадцать имен для еврея.
Он был ангел, он был безымянен.
Мы боролись, да.
Наши деды воевали против немецких танков на тракторах,

я держал чемодан
со стихами Бродского. Города содрогались,
призрак-корабль отправлялся в плавание.
Ночью я проснулся, чтобы прошептать:
да, мы жили. Мы жили, да, не говори, что это был сон.
На местном заводе отец
сунул мне в рот пригоршню снега.

Солнце начало свое рутинное повествование,
выбеливая их тела:
мать, отец танцует, перемещаясь по мере того,
как тьма говорила за ними.
Это было в апреле.
Солнце вымыло балконы,
апрель. Я пересказываю историю,
свет вытравляет на руке:
маленькая книжка, пойдем в город без меня.

Маэстро

Что есть память? что заставляет тело сиять:
яблоневый сад и школа в Молдове под бомбами.

когда школу бомбят печаль запрещена —
я написал это теперь и я чувствую вес своего тела:

визжащие девочки 347 голосов
в рассказе о докторе который их спасает руки его

схвачены под завалом внучка его рядом
умирает и шепчет я не хочу умирать я ела такие яблоки

он смотрит на ее рот как слепой читающий по губам
и кричит: заткнись! Я стою у окна я

прошу о помощи! говоря
он не может остановиться прекратить говорить в темноте:

Брамса, Шопена он говорит им чтоб успокоить их,
Доктор, да, какое угодно окно

обрамляет его житие, вне растут помидоры и облака
пробегают и мы

жили однажды: доктор с татуировкой, изображающей попугая
на его пойманной руке, видя скулы своей внучки

больше не скулы ее, но точность хирурга
который сшивает страдание и благодать :
два дня проходят , он кричит
в своем окне ( нет окна ) , когда спасенье

уже на подходе , он говорит о Шопене , Шопене .
Они отрезали ему руки , медсестры говорят, что все у него «OK»

— В моей мечте : он стоит , кроша хлеб голубям ,
в окружении голубей , птицы сидят
на его голове , на его плече ,

он кричит Ты не понимаешь ничего! он
дышит , чтобы заснуть, город спит ,

нет такого города , нет .

Тетя Роза

в форме военной в обуви деревянной
плясала она по обе стороны дня
моя тетя Роза.
Муж ее спас на пожаре беременную —
он слышал смех каждодневно
его личная артиллерия
его гениталии
сгорели в этом огне.

Моя тетя Роза брала группу чужих детей
она цыкала на них
когда они плакали
и август опускал шторы
вечер за вечером.

Я видел мел между ее пальцами
она записывала задания
на пустой черной школьной доске
видел движения ее руки
но доска оставалась пустой.

Мы жили в приморском городе
но был и иной город
на морском дне
местные дети верили
что подводный город
действительно существует
и она верила им.

Она повесила на стену своей квартиры
фотографию мужа —
каждый месяц портрет
перемещался на другую стену.

Вижу ее сейчас с этим портретом
с молотком в левой руке
и гвоздем, зажатым в зубах.
Из ее рта несло чесноком
вот она приближается ко мне
в своей пижаме, споря со мной и самою собой.

Вечера мне свидетели. Вечер, в который она
запускала руку по локоть.
Вечер, который спал внутри ее плеча, ее плеча,
окруженного сном.

Танго моей мамы

вижу окна ее открыты и стирка в окнах
во время дождя
она скачет на белом пони
подарок мне ко дня рождения на седьмой этаж.

«Где пони будет жить?» — «На балконе»
пони ржет на балконе девять недель.
В центре жизни моей: танцует мама моя.

Да, здесь мама моя, как в детстве   
просит описать сцены моего счастья
она говорит о супах, она вне их россказней:

между рядами блюдец и полотенец
она стремительно движется — она неподвижна,
открывая двери и закрывая.

Но что есть счастье? Пони на нашем балконе!
Прошлое мамы, дождевик на ее плечах.
Я провожу ось через после-полудня

чтобы увидеть ее в шестьдесят
обхаживающую иностранный язык
молодую-немолодую маму мою,
скачущую на пони на седьмой этаж.
Теперь она незнакомка она играет саму себя,
открывая закрытое, закрывая открытое.

Элегия Иосифу Бродскому

Говоря попросту для сладости
между строк, потерявших значение,
что ты называл эмиграцией, я называл суицидом.
Я посылаю по ту сторону пунктуации,
раскрывающихся ночей Нью-Йорка, авеню,
соскальзывающих в кириллицу —
зима закольцовывает слова,
бросает снег на ветер.
Ты посреди ненаписанного предложения, остановка,
ссылка в места более отдаленные, чем молчание.

*
Я покинул твою Россию для хороших стихов,
вшитых в мою подушкой,
спеша научиться жить с твоими строками
на грани рассказа, обращенного против себя самого.
Жить с твоими строками, которые были развернутым парусом, волнами,
бьющими в городской гранит в каждой гласной —
страницы, открывающие сами себя. Спокойный голос
говорит о страданиях, о воде.

*
мы вернемся к месту нашего преступления,
но не к месту, где мы любили, как ты сказал,
твои поэмы — волчицы, вскормившие нас своим молоком.
Я старался подражать тебе в течение двух лет.
И это ощущалось как горение
и пение о горении. Как оплеванный я стоял.
Ты устыдился бы этих строк деревянных,
как я не могу вообразить твою смерть,
а она тут как тут — погружает мои ладони в огонь.

Марина Цветаева

странный слог в каждой строке она пробуждается
как чайка разрываемая
между землей и небом

Я принимаю ее стою с ней лицом к лицу
— в этом сне ее платье
подобно парусу бежит за мной останавливаясь

когда я останавливаюсь. Она смеется
как ребенок, разговаривающий с самим собой
«Душа = боль + все остальное»
я неуклюже опускаюсь на колени
и больше не спорю
все что мне нужно, это человеческое окно

в доме, крыша которого — жизнь моя.
Хвала

но однажды через наполовину
открытые слева врата
желтые лимоны воссияли нам
и в нашей пустой груди
эти золотые трубы
солнечного света
изливали свою песнь

                                              (Монталь)

Время, близнец мой, ведет меня за руку
по улице твоего города:
мои дни, твои голуби, дерущиеся за крохи —

Женщина просит почитать ей на ночь историю
со счастливым концом.

Я не знаю таких историй. Беженец,
я возвращаюсь домой и превращаюсь в призрака,
ищущего дома, в которых я прежде жил. Они говорят:
отец отца моего отца был принцем. Он
женился на еврейской девушке,
пойдя против воли Церкви и
воли своих отцов и праотцев. Теряя все,
стремясь к потере — недвижимости, кораблей,
пряча это кольцо (его свадбное кольцо),
подаренное брату отцом, но поспешно
возвращенное. В семейной альбоме на фото
мы сидим, как два манекена школьников,
уничтоженье которых, равно как и уроки,
отложены на неопределенное время.

Затем моя мать начинает танцевать,
перестаривая этот сон. Ее любовь была трудна,
но любить ее было просто,
как положить малину в мой рот.

На голове моего брата
ни одного седого волоса,
он поет своему годовалому сыну,
и мой отец поет для его
шестилетнего молчания.

Вот так мы и живем на земле,
стайка воробушков.

Тьма, волшебник, находит квартиры
за пределами слуха. Мы не знаем,
что такое жизнь. То, что делает жизнь реальной,
загустевает в своем стремлении, мы
прикасаемся к ней губами
и пьем.

*  *  *
Я верю, что в детстве, на родине
экзаменов по математике,
невозвратимом и возвращающемся, я вижу
берег, деревья и мальчика,
бегущего подобно потерянному богу,
свет падает, касаясь его плеча.

Где память, этот старый флейтист,
играет на дождике, и его собака
спит, с наполовину высунутым языком,
для двадцатилетия между жизнью и смертью.

Я бежал сквозь тишину.
В 1993 я приехал в Америку.

*  *  *

Америка! Я записываю это слово.
Оно как замочная скважина, через которую
я вижу улицы, лавки, велосипеды и олеандры.

Я открываю окно в квартире и говорю:
когда-то у меня были учителя
и они рычат надо мной.

Кто мы? Почему мы здесь?
Фонарь, который они несли все еще освещает мой сон.

= в этом сне мой отец дышит, зажигая лампу
снова и снова. Время заводит

свой старый мотор и приходит в движение.

Я думаю, что деревья движутся.
На грязных углах страницы
мой учитель ходит, сочиняя голос,
он растриает в ладонях каждое слово:

«руки учатся у грязи и битого стекла,
ты не можешь мыслить стихами» - он говорит -
«смотри на свет, затвердевший в словах»

*  *  *

Я родился в городе, названном в честь Одиссея,
и не восхвалял ни один народ —
в ритме снега неуклюжие фразы эмигранта падали в речь.

Но ты просила
историю со счастливым концом. Твое одиночество

играло на лире. Я сидел
на полу, глядя на твои губы.
Любовь, одноногая птица,

купленная в детстве за сорок центов
и выпущенная на волю, вернулась,
моя душа в беззаботных перьях.

О, язык птиц
ни одного слова жалобы! —

балконы, ветер.

Вот так, пока тьма
чертила мой профиль мизинцем.

я научился видеть прошлое так, как видел его Монталь,
темные мысли нисходящего Бога

среди детского барабанного боя,
над тобой, надо мной, над лимонным деревом.

С английского перевел Борис Херсонский

Об авторе:
Илья Каминский родился в Одессе в 1977 году. Живет в США с 1993-го. Автор книг стихов «Musica Humana» (Chapiteau Press, 2002), «Dancing in Odessa» (Tupelo Press, 2004). За свою вторую книгу стихов он получил премии Whiting Writers’ Award, the American Academy of Arts and Letters Metcalf Award, the Ruth Lilly Fellowship, the Dorset Prize. В 2005 году ForeWord Magazine назвал сборник «Танцуя в Одессе» книгой года в поэзии. Стихи Ильи Каминского регулярно публикуются в периодических изданиях США. Окончил Джорджтаунский университет, где получил степень бакалавра искусств, а в Калифорнийском университете – диплом юриста. Каминский выступал как приглашенный поэт и преподаватель в различных литературных центрах, колледжах и университетах США. В настоящее время преподает литературное творчество в университете Сан-Диего.

рейтинг:
5
 
(1)
Количество просмотров: 2379 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode