шо нового

Натюрморты войны
 
20:08/05.02.2017

Владимир Рафеенко (Донецк — Киев)

Что такое натюрморт? Мертвая природа. Кому она нужна в Киеве, тем более во время войны? Конечно, у Сеньки Барича, кроме натюрмортов, было целое портфолио рекламных работ. Он ведь и фотограф, и креатор, и дизайнер, и верстальщик. Он — все что угодно. Но как раз всех кого угодно этим летом в Киеве было хоть пруд пруди. Куда ни пытался пристроиться он в этом бестолковом и прекрасном городе, ничего не выходило. На то, чтобы стать киевлянином, Барич убил кучу времени и все свои сбережения. Настал момент, когда его попросили съехать с квартиры.
Куда было ехать дальше? И что имелось у него в жизни? Довольно, кстати, много всего. Тренога, десяток разнообразных камер, большую часть которых он собрал сам, скрещивая великолепную довоенную немецкую оптику и современные камеры среднего класса. Профессиональный свет, сам по себе весящий тонну. Два профессиональных ноутбука. Набор курительных трубок. Нехитрые пожитки. Коллекция камней — последнее, с чем он бы расстался в этой жизни.
Скрепя сердце продал одну из камер. Выручил деньги на дорогу домой и какую-то довольно приличную сумму на первое время. Что дальше, старался не думать. А о чем тут думать? Да, Z под оккупацией. Да, возвращаться туда — значит отправляться в гетто, во мрак внешний, где защитники русского мира и скрежет зубовный. В странный мир, призрачный, опасный, только отдаленно напоминающий довоенный Z. Но там у Барича имелась какая-никакая квартира, знакомые работодатели и умершие надежды. В Z, как ни крути, прошла вся его жизнь — пятьдесят лет с копейками.
Честно говоря, он боялся «защитников» рус­ского мира не понаслышке. До отъезда успел навидаться всякого. Сеня не пропустил ни одного проукраинского митинга в год, предшествующий оккупации. Видел, как милиция защищала пророссийских боевиков и втаптывала в грязь патриотов. Большой и богатый регион сливали в угоду предателям и мерзавцам. Видел взорванные, подожженные, ограбленные отделения банков. Быстро покидающий город бизнес. Уезжающих один за другим друзей.
Двух слов по-украински связать Барич не мог, но убеждения его были просты и логичны. Украина — свет, совок — тьма. Россия в этой ситуации — именно совок, причем в худшей его ипостаси — «совок-агрессор». К людям, которые пришли с оружием в его город, он относился с опаской и презрением. К себе — с чувством юмора. К будущему — с фатализмом человека, у которого на любые неприятности жизни имеется достойный ответ — холодное вино и трубочный табак. Вот с последним, конечно, в Z было трудно. Да и цены взлетели до небес, потому он прикупил в Киеве «Bayou Morning» Cornell & Diehl. Нарезка — «Ribbon Cut». Упаковка по две унции и по восемь. Хороший повседневный трубочный табак. Приятный, хотя несколько тяжеловатый, но, с другой стороны, «Вирджиния» и луизианский «Перик» — что еще нужно для человека, уезжающего в Зазеркалье?
Чувствуя себя Алисой, выбирающей день для отъезда в Великую страну Шизофрению, он тщательно поругался с любовницей, успешной дамой, занимающейся в Киеве недвижимостью. Ее звали Зоя, он была прекрасной и склочной. Как всякая уходящая натура, требовала от мужчин поступков и денег. Как одно, так и другое у Барича давно уже закончилось. Кроме того, на нем и так уже лежала ответственность за мать Зои — восьмидесятилетнею свидетельницу Иеговы, а может быть, баптистку или мормонку, этого Сеня точно не помнил, упорно остававшуюся в Z, чтобы нести заблудшим братьям свет истины и духовного прозрения. Она проживала в той же самой квартире в центре, в которой почти год до оккупации они жили втроем. Это было прекрасное время. Барич периодически убегал к себе, когда Зоя переставала понимать, чего больше желает — убить Арсения или выйти за него замуж. Однако стоило ему, вернувшись в свое жилище, откупорить бутылочку и забить трубку, как тут же звонила Зоя и требовала подданного своей огромной страны обратно. Страна называлась Климактерия, и счастье в ней было весьма переменчиво.
— Проведывай Клитемнестру, не забывай, — в десятый раз говорила Зоя, провожая на вокзале Барича, сухо смотрела на него, презрительно кривила губы. — Впрочем, ты мне ничем не обязан. Можешь и этого не делать.
— Хорошо, старушка не будет чувствовать себя одинокой, — обещал Барич, смотрел на пышную прекрасную женщину, уязвленную не страданием по покинутой матери, но горем по увядающей красоте. Свое увядание Зоя переживала остро и постоянно. Ей казалось, что все замечают, насколько она подурнела в последние несколько лет и как, черт побери, располнела.
— Она никогда не берет трубку, когда я ей звоню! — сказала Зоя, заметив, как Барич посмотрел на часы и стал надевать рюкзак. — Старая дура! Она думает, что только ей все должны, а она никому!
— У некоторых это семейное, — проговорил Сеня и поволок свое хозяйство на платформу.

* * *
Город встретил обстрелами, оккупантами, затхлой атмосферой квартиры. Барич обзвонил всех бывших заказчиков, выясняя, кто из них в городе и на кого можно рассчитывать. Оказалось, что ни на кого. Прошелся в ближайший супермаркет, купил продуктов. Распланировал деньги так, чтобы хватило хотя бы на пару месяцев. Вечером отправился к Клитемнестре. Он знал, что в восемь часов старушка всегда возвращается из молитвенного дома и пьет кофе. Имеется ли у нее кофе, он не знал, а потому прикупил банку растворимого и пачку печенья.
Клитемнестру Георгиевну он не то чтобы любил — он ее уважал. В квартире, куда Барич сейчас шел и где они прожили почти целый год втроем, не было дверей. То есть дверные проемы имелись, а вот дверей не было. Не хватило у Зойки денег на шикарные, а другие она ставить отказалась. Не тот она человек, чтобы пользоваться какими попало. Покуда девушки жили вдвоем, это никому не мешало. Но как только в доме стал появляться Сеня, проблема обозначилась во всей остроте.
В самый первый раз это выглядело так. Они пришли из ресторана весьма захмелевшие. В квартире было пусто. Зоя глянула на часы и сообщила, что час у них еще имеется, а с мамой она его познакомит чуть позже. И вот Барич как раз вошел в ту зону возбуждения, сразу за которой начинается выход в космос и непосредственное соприкосновение с тайнами мироздания. Дыхание учащалось, Зоя увеличивала амплитуду. О, эти женщины за сорок! Осенние мотыльки на краю света и тени. Оставался миг до постижения смысла жизни.
И тут в проеме двери обозначилась черная фигура (позже выяснилось, что это и есть Клитемнестра), и эта фигура закричала громовым голосом: «Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак, отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет! Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? Ибо сказано: два будут одна плоть! Так думайте, думайте вашими пустыми головешками! Ибо тело ваше храм Божий!».
Прокричав этот текст, старушка с сухим смешком ретировалась в свою спальню. Сказать, что это произвело на Барича тяжелое впечатление, значит не сказать ничего. Он был поражен и в этом состоянии находился еще часа два.
За ужином, впрочем, выяснилось, что Клитемнестра вполне адекватна. Глянув на Сеню веселыми шальными глазками, она кокетливо спросила:
— Что, испугался, березовый?
— Испугался, — честно признался Сеня и облегченно захохотал.
Впрочем, радоваться, собственно, было нечему. В самые интимные моменты общения Барича с Зоей в проеме дверей то и дело застывала Клитемнестра с томиком Евангелий и кричала что-то вроде: «Не общайтесь с развратниками! И прежде всего с теми, кто, называясь братом, остается блудником! С таким даже и пищу вкушать вместе не рекомендую!».
— Даже кушать с вами вместе непозволительно, — со смехом сообщала Клитемнестра, уплетая за ужином курицу-гриль, купленную Сеней, — а я ем! И тоже с вами согрешаю, мерзавцы!
Зоя ругалась с матерью, но та была сильнее. На стороне Клиты, как иногда называла себя старушка, были мудрость, упорство и непоколебимый оптимизм. Она верила в промысел Божий и в то, что Его милосердие к своим заблудшим овцам никак не меньше ее оптимизма. Из Z Клитемнестра отказалась уезжать напрочь.
— Здесь братья мои и сестры, здесь люди, нуждающиеся в Слове Божьем. В помощи, в наставлении. А вы, конечно, езжайте в свой Киев, езжайте, — кивала она, многозначительно осматривая Барича и Зою, присевших на диван в ожидании такси, — но говорю вам, что мытари и блудницы впереди вас идут в Царствие Божие!
— Да успокойся ты со своими блудниками! — взорвалась Зоя и заплакала.
— Клитемнестра Георгиевна, — укоризненно проговорил Барич, — ну вы же видите, она вся на нервах!
— Да-да, будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас, — закивала старушка, — потому и я вас прощаю. И предрекаю, что вернетесь вы в брошенный вами град, но ангелы грозные встретят вас и не пустят дальше порога!
— О чем вы, Клита?! Вы об оккупантах? — уточнил Барич. — О конце света? О Рае и Аде? О Сене и Зое?
— Я о Геенне огненной, сын мой, — вежливо улыбнулась Клитемнестра. Увидев машину с «шашечками», вздохнула. — Будем любить друг друга, — сказала торжественно, — потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь. Но кто мало грешит, тому мало и прощается. В этом и ваша конкретно надежда, милые мои подростки. И ни в чем, по существу, другом.
— Аминь! — ответил Барич и принялся вместе с водителем укладывать чемоданы в багажник.

* * *
— А еще крупы дают, — рассказывала Клитемнестра, прихлебывая кофе, — так что круп у меня этих видимо-невидимо! Хоть на базар выноси. Как думаешь, может, Зойке в Киев выслать немного? В столице-то, поди, дорого все?
— Вот уж Зое в Киев мы продукты высылать не станем! — убежденно проговорил Барич и пыхнул трубкой. Клитемнестра окуталась клубом дыма, с удовольствием чихнула.
— Вот смотри ж ты, что дьявол выдумал. Табак вроде, а дышать им приятно!
— Да, такой парадокс, — согласился Сеня.
— Я и тебе сумочку круп наложу, — продолжила планирование Клитемнестра, — чтобы ты не голодал хотя бы первое время. И всегда, когда надо, приходи. Ключ тебе дам…
— Да не надо, собственно…
— Надо, Сеня, — подмигнула ему старушка. — Ты же одинокий фотограф, а у меня комната пустая…
— И что? — опешил Сеня.
— Тебе ж страшно одному там будет, так приходи! Зойкин диван как стоял, так и стоит. Я в ту комнату больше вообще не захожу. Так что, считай, она твоя.
— Евангелие почитаем? — улыбнулся Барич.
— Нет, — пожала плечами Клита, — ты Евангелие слушать не станешь. Кофе пить станем, я тебе носки свяжу, как придут холода.
— Я работать буду, — хмуро улыбаясь, проговорил Барич и посмотрел за окно. — А как закончу, тогда и явлюсь. Вот мои телефоны, — он положил на стол визитную карточку, — звоните, если вдруг что-нибудь будет нужно.
Не было, конечно, никаких носков, она и вязать-то никогда не умела. В ее квартиру снаряд прилетел в дождливом феврале. Клита даже понять не успела, что, собственно, произошло. Буквально на следующий день, сделав звонок Зое, которая тут же зашлась в крике, осматривая угол разбитой пятиэтажки, Барич думал о том, что в этой комнате должен был оказаться он, а не Клитемнестра. Именно Барич виновен в том, что все так, а не иначе. Именно он никогда не любил так, как надо, не прощал так, как надо. И ничего вообще в своей жизни не сделал так, как надо. И вот именно поэтому идет война. Именно поэтому сейчас погибла старенькая женщина, может быть, единственное существо, которое знало толк в прощении и любви.

* * *
Долгие годы Арсений создавал и фотографировал натюрморты. Не банальные кувшины, мертвую дичь, цветы и фрукты. Он привлекал в создаваемые им полотна разнообразные механизмы и их детали, драгоценные и полудрагоценные камни, песок и воду, ткани, мертвых насекомых, стекло и дерево, чучела птиц и животных, бумагу и пшено. Коряга и сушеная морда скумбрии, старая скрипка и внутренность стиральной машины — все могло оказаться на фотографии Барича, все имело право на гармонию. А то, что главное — не цвет и не фактура, и даже не означаемое как таковое, а именно гармония, достигаемая путем совмещения несовместимых предметов, Арсений стал отчетливо понимать в это последнее лето.
В своих авторских работах никогда не применял фотошоп, ничего не дорисовывал и фотографировал только то и только так, как удавалось «сложить» в реальном времени, в реальном пространстве, объединенном в реальной, хотя и воображаемой, перспективе. Необычайно сложно было соположить в одном пространстве объекты, чреватые взаимным нахождением гармонии. И дело, опять же, заключалось не только в цвете и освещении. Сложнее всего было найти точку равновесности, невидимую ось, которая объединяла именно эти предметы, а не какие-либо другие, еще до того, как о них узнал Барич.
Новый цикл он задумал, чтобы не сойти с ума. За окнами квартиры грохотало то сильнее, то тише. Сварив рис, ел, поливая то постным маслом, то пересыпая сахаром. Запивал черным дешевым чаем. Курил немного, экономя табак.
Сердцем работ впервые стали камни. Преломляя свет, придавая тон всему, проявляли и фокусировали линии взаимной обращенности объектов. Помещенные в сферу будущего снимка, создавали планетарные системы. Именно в них работало пространство снимка. Цикл носил отчетливо космогонический характер. Разные планеты, разные предметы, узнаваемые и не очень. Отношения между ними.
Вращая в руках стеклянный шарик, автоматный патрон, перламутровую пуговицу от пальто Клиты, найденную у подъезда ее дома, крохотную бронзовую кофемолку или, может быть, перо вороны, он думал. И вот одним ранним, удивительно тихим утром Барич внезапно понял — от того, насколько он сможет быть точным, зависит судьба не только этого цикла, но его жизнь и смерть. Судьба города Z, людей, проживающих здесь, судьба Украины, Европы, а может быть, всего мира.
Для того чтобы просто «сложить» объекты для первой пробы одного снимка, могла уйти неделя. Сеня перестал выходить из дома. Забыл о сне, а когда кончились крупы, которые ему отдала Клита, то и о еде. Только грохот за окнами квартиры напоминал о том, что война никуда не делась из Z. Барич размышлял о том, что точка равновесия, которую он ищет в каждой из работ, — нечто вроде последней честности. Такой особой вселенской правды. И чем точнее он укоренит ее в своих работах, тем больший шанс, что война за окнами его квартиры прекратится.
И вот тогда, думал он, в Z вернутся люди, которых он когда-то любил. Его друзья и женщины. Те, которые покинули его, и те, которых когда-то покинул он. Прилетят из дальних стран все засушенные бабочки-махаоны, журавли и стрижи, гуси и белые лебеди, вороны и дикие утки. Приедут детские велосипеды, самокаты, пластмассовые утята и зайцы со своими нелепыми барабанами. Первая учительница, первая женщина, первая сигарета, первый поцелуй, фотоснимок неба. Черно-белое кино раскрутится в другую сторону и выберет себе новый сюжет.
Придет с работы уставший отец. Мать встретит его у плиты. Барич проснется поздним утром, а в спальне стоит запах блинов. Он улыбнется, высунет нос из-под одеяла, а за окном снег падает. Синий лучик дрожит в замерзшем окне. Впереди громадная жизнь, а войны нет, не было никогда и уже никогда не будет.

иллюстрация: Никита Власов


Об авторе:

Владимир Рафеенко родился в 1969 году в Донецке, филологическое образование получил в ДонНУ. Работал редактором. Член украинского ПЕН-клуба.
Лауреат «Русской премии» 2011 и 2013 года в области крупной прозы.
Роман «Московский дивертисмент» вошел в лонг-лист премии «Большая книга» 2012. Роман «Демон Декарта» стал финалистом премии «НОС» 2014 года.
Автор романов, повестей, сборников новелл, стихотворных сборников.
С июля 2014 года проживает в Киеве.

рейтинг:
5
 
(1)
Количество просмотров: 1168 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode