шо нового

АРГОНАВТ
 
11:19/16.08.2016

Андрей Иванов (Таллин)

 

АРГОНАВТ

 

фрагмент из романа
(издательство Avenarius, Таллин, 2016)

Гудки — сигналы прошлого. Записать и расшифровать? Те медленные огни — это Нарвское шоссе. «Русалки» не видно. Тритоном застыл чугунный фонарь. Листья летят. Выплывают из пряжи. Как на невидимых ниточках подвешенные. Скользят плавно, как по канатной дороге слаломисты. Фигуры бредут. Люди? В такую рань? Автобусы еще не пошли. Призраки? Не по твою ли душу, поэт? Тени в тумане. Тени. Они пришли проститься. Персонажи моего романа. Хватит! Нет, это что-то напоминает. Где я это видел? В Германии. Да. Безветренное утро. Киль. В порту сонные парусники. Неподвижные скелеты мачт. Мутная, как смерть, вода. Глубокий сумрак. Движение тягостное. Смотришь в воду, и она душу твою покачивает. Формалин времени. Тогда и задумал. Стих или поэма. Было много набросков. Тянулось несколько лет. Пока не завязло во времени. Как лягушки в формалине. А дальше? Что там? Город, жизнь которого зависела от волшебного изобретения — гигантской клепсидры, присоединенной к артерии реки. Так замыкалась жизнь. Так превращался город вместе со своими обитателями в perpetuum mobile habitat. Никто не умирал и не рождался. В комнатах замирало время, и они переливались, как янтарные мозаики, фрески, панно, картины, скульптурные ансамбли. Фрагменты, сцены, осколки. Какие? Как сны неуловимые. Там были силуэты актеров в полумраке закулисья. Они шептались, курили, тихо посмеивались. Удавалось вылущивать отдельные слова, безуспешно — смысл не складывался, как теперь из этих воспоминаний не собрать целое. Бесполезно. И все же. И все же. Так пленительно думать. Такой был особый мир в этой поэме. Вспомни! Что там было еще? Оживший гномон в виде старого астролога чертил в воздухе тростью лист Мебиуса. Сквозь запыленное стекло воображения луч света тучи пробивал и сохраняя напряженье ослабевал ослабевал. Не оттуда. Дремали коты на побеленных солнцем черепичных крышах. Световые кузнечики, прыгающие с ложек во время гадания. На побеленных солнцем крышах. Волшебные марки, с помощью которых ребенок и только ребенок мог отправить письмо какому-нибудь историческому персонажу. Один раз в жизни. Это можно было сделать только раз в жизни. Единственная туча появлялась каждый третий год только над домом телеграфиста, который принял послание от своего покойного отца. В полдень по улицам прокатывался пустой автомобиль, сигналил, исчезал. Оторвавшись от вязанья, его приветствовали с балконов усталые вдовы. Стоял солдат с посылкой, ждал, когда светофор подмигнет, — напрасно. Прекрасная сумасшедшая верила, что она русалка. Единственная туча плакала в окна телеграфиста. Военно‑морской духовой оркестр, шагая по набережной, незаметно пошел по воде, по воде и вывернул обратно на набережную. Все это не дописано. Забыто. Где-то в складках плащей, пиджаков. На выцветших бумажках. Наметки. Не найти. Никому не показывал. Погребено во мне одном. Still forever, fare thee well. Помню это: Киль спит. Я иду по нему, как призрак. Как потрошитель тумана. Дальше? Нет. Она была тогда уже неверна мне или? Портовые воды хотят срыгнуть и не могут. Нет. Дорисовываю. Срыгнуть это недоразвитое движение воды. Втиснутой в портовую купель. Или — или. Между яхт и суденышек. Паром. Еще паром. Сейчас — ничего. Мгла. Даже чайки притихли. Галки и вороны гуляют по помятым, как мои плащи-пиджаки, лужайкам. Следы велосипедных колес. Или колясок? Мягкий бриз едва шевелит ветви. Как в Шревенпарке. Гумбольдтштрассе. Гетештрассе. Ханс Хенни Яннштрассе. Лессингхалль. Гуси. Гуси. Деревянный мостик. Легкое похмелье. Но был дурной. Как теперь от бессонницы. Тогда все было так же неподвижно, только намного просторней, чем в распахнутые прозрачные погожие дни. Парк молчал и не кончался. Эта аллея упирается в стену ватной мглы. Там тоже была такая аллея. И та же мгла. Было много одинаковых тропинок. Скамьи. Обморочные фонари. Листья. Проживаешь идентичный отрезок времени в идентичном отрезке пространства. Человеческая жизнь так коротка, так ничтожна. Что не имеет значения. Десять лет назад или вчера. Я сейчас в Кадриорге или я тогда в Шревенпарке. Тот же я. Могу себя разглядеть в любой точке жизни до конца дней в одном режиме. На все смотрю одними глазами. Внутренняя настройка. Не сбить. Не поколебать. Я всегда знал. Всегда предчувствовал. Она мне уже тогда изменила. Если предал кого-то, то предал в каждой точке жизни. До и после. Но себе я верен. Надо мной Аристофан не смог поиздеваться. Стою на своем месте. Другие… Чего только с ними не происходит! Шорох гравия умирал под ступнями, как и теперь. Не для таких. Ветер их уносит, как он уносит эти листья. Один летит лодочкой. Покачиваясь. Другой вращается, как гимнаст. Туман давит деревья и звуки. Птицы молчали и продолжают молчать. Всё повсюду всегда. И никуда ехать не надо. Но они едут, летят, уплывают на кораблях. Один переезжает в Канаду, где работает грузчиком, стекольщиком, кладовщиком, изучает средневековую литературу и пишет роман в стихах. Другой в Швеции засевает небесную целину. Почему людям недостаточно внутренних шахт и рудников? Зачем куда-то ехать? В кого-то обращаться? Гни себя! Углубляйся в душу! Ведь это так просто… Oh, how small a thought it takes to fill in a whole life! Ни дворца, ни пруда, ни одного велосипедиста. В конце аллеи не видно ни Русалки, ни моря. Где она, твоя Швеция? Америка подавно… Их мало беспокоит, кто станет следующим президентом Эстонии, — гораздо важней знать, кто им станет в Америке или РФ. Павел сказал, что был бы только счастлив, если б в России вменяемые люди управляли страной — «от этого и в Эстонии жилось бы легче». Туман. Листья… Желтые, красные, коричневые… Последние из последних… Болтаются еще какие-то… на тончайшей ниточке… а на той рябине, смотри, ягоды! Листья… Плавно дрейфуют, покачиваясь. Падают. Вкрадчиво шелестят деревья, будто нашептывая что-то. Где-то недалеко должен быть дом, в котором она снимает угол. Твоя дочь. Между прочим. Ноет поджелудочная железа. Он привык к этому сосущему неудобству. Это почти как переносить голод. Если покурить, станет легче. На пять минут. А потом тошнота и легкое головокружение. Надо будет присесть. Семь дней держался. Никотиновые пятна с пальцев сошли. Лимон резал к чаю. Дольки, дольки… Сосет под ложечкой… Не предчувствие. Курить. Не теперь. Пытай себя, мучай! Терпи! Надо ходить, ходить…
Эти тропинки. Выводят они куда-нибудь или? Растаяв в тумане, погубят и ходока? Завяжутся на твоей шее бантиком. Никогда бы не подумал, что тут можно заблудиться. Сад расходящихся тропок. А те камни. Японский сад. Больше на могильник похоже. Чуждая культура. Китайский турист о парке Вигиланда сказал «варварство». А мне там понравилось. Я б там жил. Статуя среди статуй. Или как дерево. Мы будем вечность там стоять среди деревьев, как деревья. Никто не будет нам мешать. Мы будем вечность там стоять. Среди деревьев. Как деревья. Никто не будет. Нам мешать. Не помню. Ты не помнишь. Своих стихов, поэт, не помнишь. Ты будешь вечность там стоять. Пока не вспомнишь. Жизнь — это орнамент. Текучий орнамент. Оборот кристалла вечности. Небесной лупой умноженный взгляд ювелира. Естественный свет понимания. Если б не бессонница, я бы не бредил наяву. Что может быть прекрасней блуждающей мысли в тумане? Она кажется поэтической и чудной. В гости зашедшей. Незнакомкой.

туман сдвигает ландшафт;
перебираю мысли, как ручей водоросли; карусель, карусель;
моя дочь меня ненавидит;
понимает, поэтому ненавидит;
карусель дней и ночей;
в конце аллеи статую Русалки память дорисовывает, как через копирку;
я упустил нить жизни незаметно (обронил где-то);
оборот, еще оборот;
все это будто мне снилось когда-то;
или кому-то;
«сноп лучей врывается в череп сквозь глазницы разбитый витраж»
и Эверетт, и его магический калейдоскоп,
и карусель, и Русалка, и дом, в котором
дом, в котором теперь живет она с какими-то двумя
и туманом сдвинутый ландшафт;
но даже если так, пусть будет так, я не стану кричать: зачем?
(в душе моей умолкла буря — там тихо как на дне)
Если дочь мы уже потеряли — мир ее отнял и лапает в парках и кинотеатрах, то как предотвратить отчуждение малыша?.. на какой bangie его удержать? Время уходит сквозь пальцы. Люди уезжают. Не верят, что, выучив язык, в Эстонии можно найти работу. Они повторяют только одно: надо ехать в Финляндию, надо ехать в Германию… Точно санкции уже опустошили и наши прилавки. Стена растет. Just a little bit of history repeating. За оттепелью последует холодная война, а у меня ничего не изменится. Что там говорит чеховский персонаж? В тридцать пять похмелье, надорвался, устал. В тридцать пять. А мне пятьдесят. Но я не взваливал на себя непосильной ноши, жил тихо, никуда не спешил, выпивал, незаметно спиваясь, любил всю жизнь только одну женщину, подвигов не совершал, налево не шастал, неудачи мои были маленькие, слава негромкой. Не было драм-трагедий. Естественным образом израсходовался. Остыл, как чай. За пятьдесят лет остынешь. Это нормально. Любой врач скажет. А чего вы хотели — шлаки, сосуды, холестерин. Вы еще ничего держитесь! И постучит три раза. Да, это верно. Мой отец в пятьдесят. Он был таким страшным. Измученным. Словно прошел лагеря и пытки. Будто тифом и оспой переболел. На фотографиях — старик, припухлое желтоватое лицо, двойной подбородок, мешки под глазами и мрачный тяжелый взгляд. В пятьдесят. На старых фотографиях люди всегда кажутся старше. Но он… Он был в большей степени русским, чем я. Интересно, если бы жив был, что бы он испытывал ко мне: жалость?.. презрение?.. брезгливость?.. А вдруг любил бы? Может, просто любил бы? Жалел… просто так… без причин. Некоторые люди упиваются чувством жалости к другим… или к кошкам. Нет. Он был не такой. Терпеть не мог кошек. Может быть, восторгался бы? Чем? Пьесами… Стихами… Мыслями… Нет, он терпеть не мог театр. Саркастичный ворчун. Я бы ничего ему не сказал. Я ни с кем давно не разговариваю. Этого никто не замечает. Говорю, но — не разговариваю. Он недавно узнал о неверности жены. Позвонила Сирье, бывшая секретарша директора школы, в которой работала его жена. Странно. Она завела с ним разговор о его делах. Странно. Он подумал, что это как-то связано с Зоей и с тем, что она открывает свою школу. Начинается корпоративный шпионаж. В душе смеялся. Но не мог не отметить, как в груди заструилось волнение. Зачем она позвонила? Зачем так долго с ним говорит? Ведь знали друг друга шапочно. Семенов появлялся на вечерах и юбилеях школы, когда директор был жив (они, можно сказать, дружили). А потом, как рассказала Зоя, когда он умер и всем завладела «черная вдова» (жена директора, высокая мощная женщина с бюстом, широкими плечами и большими руками), в коридоре школы стал появляться серенький, похожий на суслика, человечек с усиками, с папочкой под мышкой, в больших роговых очках. Он настраивал компьютеры, занимался электричеством, влезал в кабинеты со стремянкой во время уроков, сделал видеонаблюдение, поставил на двери мудреные электронные замки, хвастался своей работой, говорил, что все охранные предприятия пользуются его услугами… Незаметно переселился в кабинет директора, стал сперва менеджером, затем временно исполняющим обязанности директора (директриса много ездила — по следам Рериха, медитации в ашрамах, Wellness&Harmony, диеты, восхождения на горы, бивуаки у святых источников, праздники и посты, посты и праздники). Однажды Георгий (так, оказывается, звали бывшего электрика с завода РЭТ), к немалому удивлению владелицы фирмы, предложил выкупить школу, которую она собиралась выставить на продажу, предложил ей вдвое меньше, чем она ожидала, намекнув на невыплаченные кредиты, незаконные операции, нелицензированное использование эмблем, музыкальных композиций иностранных артистов и многое‑многое другое. Произошел жуткий скандал, усугубленный привлечением теневых фигур, которые подкрепляли (стало ясно, кто тут подлинные инвесторы) намерения сухощавого предпринимателя. В этой неприятной фазе разбирательств сквозь него явственно проглядывала личина, приобретенная в девяностые. Школа распалась. Бренд перестал существовать. Материалы разворовали. Учителя разбежались. Многих переманил к себе Георгий. (Красный унитаз, комната для снятия стресса: игровой автомат и боксерская груша с перчатками.) Секретарша Сирье ушла к нему. Переманить ее к себе было хорошим ходом. Лицо раскрученного бренда. Видели Сирье и вспоминали: «Верба!». К тому моменту, когда она позвонила, Семенов успел дважды найти и потерять работу. Годами сидел без дела, и вдруг предлагают макетировать-редактировать листок мэрии Маарду. На собеседовании мэр устроил представление, залезал на стол, изображая, как снимает ребенка с дерева, произносил фрагменты речей, вспоминал анекдоты, изображал политработников, взбирался по карьерной лестнице: от поливальной машины, на которой ездил в ЖЭК, до своей политической дуэли с Сависааром (оба, кстати, образцовые деды морозы для детского утренника). Заикнулся, что неплохо бы книгу написать, биографию, а что, говорят, Вы пишете, а?.. Надел гербовую цепь мэра на грудь, покрасовался перед зеркалом: признавайтесь, возьметесь написать мою биографию?.. Семенов почти согласился, засел за работу, не успел состряпать колонку, как пинок под зад! Никаких объяснений. Листок закрыли. Страницу перевернули. Через неделю прочитал в газете, что набирают новый коллектив. Новое название, новые люди. Абсурд! Еще неделю спустя он узнал, что и мэра сняли. Ага! Значит, есть справедливость! Где-то она ходит неподалеку. И то неплохо. Ему позвонили из HumanResourcePower: деловой газете «Business News and Plans project» (BNPp) нужен рекламный агент со знанием нескольких европейских языков, мы им отправили Ваше CV, они приглашают Вас на собеседование, пойдете? Пошел — взяли — два месяца на телефоне и снова — пинок! Естественно, он рад вздорной Сирье, он очень рад, что толстушка позвонила, спасибо, он соглашается на встречу. Эти интриги в мэрии и газете разбередили его самолюбие. Возникло желание кому-то что-то доказать. Каким-то невидимым человечкам. Wasawis. Их проделки. Не иначе. Я не куколка. Я сейчас возьму в руки судьбу. Меня так просто не попинаешь! Они едут в машине. Георгий говорит, что все деловые встречи у него проходят в машине (Семенов уже слыхал об этом). — Не знаю, как другим, — развязно болтал Георгий, — но для меня важно узнать человека. А машина — это не офис. В машине тесней обстановка. Это сближает, настраивает на откровенный разговор. Я человека плечом к плечу лучше чувствую, чем в кабинете, когда он напротив меня сидит. Мне ярче представляется нутрянка человека, когда я с ним еду бок о бок. Я в машине побывал в самых крутых переделках. И бомбы подо мной взрывались. И горел. И выпрыгивал. И в багажнике случалось бывать. Я уж про аварии и погони просто молчу. Да и жил я в машине с девяносто седьмого по девятый, почти два года. Буквально жил. У меня за спиной много всего. Я не горжусь, не бравирую, но и не стыжусь. Что было, то было. Мало ли, такие были наши годы. Опыт. Не многие пережили девяностые. Вот вы, чем вы занимались? Сидели в школе, книжки читали, свои сочиняли… Знаю, знаю, читал, ходили на ваши пьесы, с превеликим удовольствием, скажу прямо, люблю ваш «Сад безмятежный». Что бы там ни писали — разнесли постановку в щепки, ха‑ха! «Садо‑мазо в Русской драме». Ужас-ужас, как говорится. Сняли, а жаль — еще сходил бы. Эх, что эти газетчики понимают? Жизнь… вот скажите, как они видят жизнь? Они ведь ничего, кроме новостей, не видят. Лента БНС, блин. Из интернета тягают отовсюду помаленьку. Склеивают статейки. Потом забежал в театр, посидел, пофыркал, домой прибежал на полусогнутых ножках, щассс обоссусь, открывай! и давай — поливать, или, что еще хуже, пришел, пивка попил, сосиски пожевал, стук-стук в компе, заметка готова, давай следующую. Без души. Не пытаясь осмыслить. Вот так у нас все поверхностно. Что и бесит меня, а с другой стороны, мы же понимаем, дураков надо держать на безопасном расстоянии. Только в моем деле это минус. Потому как мне они поднасрали. Я их что просил написать? По сути, сам все написал. Выдал на‑гора. Ставь, да и всё. Нет, им свой профессионализм показать надо. Даром, что ли, хлеб свой жуют? Ну и все вывернули, параграф туда, абзац сюда, тут передернули, там что-то повыковыривали, скобок понаставил идиот, меня неверно отцитировал, тоже мне культурный обозреватель, блин. Короче, результат какой? Там у нас и бесплатный эстонский для безработных с биржи, и английский самый дешевый в Таллине… Все маты вспомнил, пока читал. Руки тряслись. Просто порвал нах газету, я те отвечаю, порвал и выкинул нах. Но ведь не успокоиться, да, сам небось знаешь. Порвать-то ты ее порвал, но все равно нервы-то ходуном. А мне пить нельзя. Десять лет не пью. Представляешь? Кстати, приходи к нам в анонимные. На групповые беседы. Это помогает. Так вот мы и прибыли к пункту. Ты пьешь. Знаю, что редко. Все знаю. Но я бы хотел, чтоб ты, вот как я, совсем в завязку ушел. Вообще, понимаешь? Сухой! Сухой всегда! Анонимные Алкоголики — милое дело, честное слово. Приходи! Вильнул, обогнал трактор и, набирая скорость, заговорил о бывшем директоре «Вербы», который не пил совсем: «вот в чем суть успеха!..», «алкоголь убивает потенцию, понял?..», «потенция и успех — биохимическая взаимосвязь!» и т. д. С гадкой ухмылкой развязал узелок маленькой тайны: а у директора, между прочим, был роман с какой-то молоденькой учительницей. Семенов слушает и понимает, что Георгий намекает на его жену. Захлестнуло, схлынуло. Сразу очень многое объяснилось, сложилось в голове в плотный узор. Все просто. Все до пошлости просто. Застучало в висках и в горле.
— Так, остановите немедленно.
Георгий не понял.
— Остановите, вам говорят!
Изумился.
— Чувак, ты чего? Плохо, что ли?
Видимо, не уловил связи. Дурак не понимает. Язык без костей. Семенов открыл дверцу. Категорично:
— Больше никаких разговоров не будет.
— Ну, смотри… — Хлопнул. — Ну, и странный же ты!
По трассе на него мчался трактор, который вот только что они обогнали. Крупными хлопьями падал тяжелый мокрый снег. Наискось на душу. Точно успокоить пытался. There, there, old sport, there, there… Трактор привез с собой облако танцующей мокрой пыли. Темно. Гадко. Его потрясла не сама возможность неверности жены — все вокруг изменяют, это такая ерунда, перенести измену близкого человека проще, чем прятать свою, а я — верен, — он часто представлял себе, как узнает о ее измене (не потому что не доверяю ей, а потому что такова жизнь и это не исключено), воображал, что ненароком ловит ее на чем-нибудь и прячет улику, чтобы не дать ей понять, что она раскрыта (я бы помогал ей держать ее измены втайне — так было бы проще жить, к тому же сделать ее секрет своим — это облегчило бы боль), или, выйдя в город в неурочный час, замечает ее с кем-нибудь и прячется, — он давно решил, что подготовил себя, поэтому не сами намеки на неверность взбесили его, а то, что такие болванчики, как этот электротехник, могут носиться по городу (это же личное, личное, личное!) и прыскать, как псы, на каждом углу: они открывают свою черепушку, как табакерку, и дают собеседнику понюхать щепотку сплетни — пряная штучка, не так ли?.. у директора была молодая любовница… хо‑хо, как пикантно!.. и что, они это делали прямо в кабинете?.. в релаксационной комнате под музыку рейки?.. задрав ноги на столе в кабинете… Долго шел, долго. Но время не шло. Не могло выйти. Как отсыревший песок в песочных часах. Загустели чувства. Не стало текучести. Ноги медленно затекали. Он волок их как цементные тумбы. Две большие деревянные пешки в Летнем саду. На открытом воздухе. Дедушка сам уже двигать не мог, брал с собой внука. Одна подпирает другую, запомни, говорил дед. И он двигал. Сперва одну, затем другую. Тяжелые, грубые. А в голове все летит, танцует, как эти машины, как вихри воды и снега. Там уже целый водевиль! Весь город смеется над тобой, поэт. Вот и угодил ты в комедию. Скажи спасибо Аристофану! Рогоносец химический, рогоносец алгебраический. В роли воображаемой любовницы (Георгий знать не знал ни директора, ни его «любовницы»!) жена Семенова. Рогоносец засранский, рогоносец курляндский. Шел наугад. Мокрый снег. Падает, падает. Ты тоже вместе с ним падаешь. Шаг — это падение. Плевать! На всех и на каждого. Слякоть под ногами. Первая слякоть в этом году. А мы скоро двадцать лет как женаты. Через два года будет двадцать. И что это такое? Что? Дошел до остановки и долго ждал автобус. Выкурил все сигареты. Будка не спасала — ни от ветра, ни от снега. Залепил все глаза, сволочь. В этой будке он сдался — и холоду, и слабости: проще было бы со своей тайной жить, изменить и скрывать было бы проще, конечно. Напиться? Нет. Было даже страшно представить, как скрутило бы поутру. В наши дни и не спиться: сразу окажешься на улице — свои же выкинут. С завистью вспоминаю лица блаженных алконавтов семидесятых: добрые пропитые эстонские лица… был один вылитый Мастроянни, так и звали — Марчелло… уморительный был дядька… кучерявый, и всегда его трясло… его трясло, а он улыбался, шутил… Сейчас было бы ему не до смеха.
Несколько дней не мог успокоиться. До сих пор бьет мелкая дрожь. А первые трое суток карандаш в руке не мог удержать. Слова вывести не выходило. Пальцы не слушались. Думал, заболею. Тяжело. И физически. И душевно. По ночам вспыхивали зарницы, — пугался: что если заметят? Досыпал по утрам. На третью ночь горячка бессонницы пришла с переливами лунной радуги. Помешательство, подумал он, я на краю помешательства. Принял две вместо половинки и — две тысячи семьсот тридцать две овечки, две тысячи восемьсот тридцать восемь овечек… считай овечек, учила девочка Таня в детском саду, — оставляли на ночные, он боялся, — овечек считай, давай кто больше, — считали, считали, Танечка засыпала первой, а он слушал, как по линолеуму шлепают чьи-то босые ласты: саламандры, думал он, пришли саламандры, — выяснилось, что крыса, и как увидел крысу, так и успокоился: нет никаких саламандр, Чапек их выдумал, всего лишь крыса ползает, — крыса была небольшая и медлительная, наверное, болела, потом ее нашли мертвой в душевой, и больше ни саламандр, ни крыс не было… три тысячи пятьсот сорок пять, — он торил тропу сквозь белые пески неистовства — отправленный в космическую каторгу Иван Денисович (посылкой пришла засушенная змея; змея значит предательство) — над ним аркой во все небо сияние, ропот в бараках: жена предала, рога наставила, с кем переспала, вот что важно, может, с чином, чтобы ентова из каторги вызволить, тогда не в счет, — пурга, вой, лай, бубенцы, по следу на лайках летит черный двойник, чтобы ворваться, разорвать в клочья и помчаться с гиканьем дальше… три тысячи девятьсот двадцать один… а потом ударил мороз, и Зоя отхватила горящую путевку на Тенерифе, он лететь отказался. — «Тогда я беру Аэлиту, заодно поговорим». — Да, они поговорят: мать и дочь обсудят планы дочери на будущее — надо доучиться, а он остается, — это разумно, убьем всех зайцев, кто-то должен позаботиться о ее школе, роль секретаря‑менеджера ему подойдет, десять дней на телефоне, какая-то Сирье справлялась, и я справлюсь, пустяки, отвечать на электронные письма, встречать посетителей, могу и уроки провести, никакого простоя, она его поцеловала: — «Как знать, войдешь во вкус», — тонкие гибкие руки вокруг его шеи, большая мягкая грудь в его, впалую. — «А почему бы и нет», — отвечал рогоносец притворный, деланно веселый, внутренне холодный. Отвечать на звонки, давать объявления, тестировать, тестировать.

время — деньги;
конвертируем вечность в часы посредством обобществления труда;
утилизируем личностный хаос, коллективизируя безличную бездну в размере 170 кв. м.;
дрессируем мышей: 20 евро / час (под дуду, аккордеон, укулеле);
наши двери открыты 8 часов в сутки (суббота: 10.00–14.00);
по зеленой стрелочке — вторая дверь, по коридору налево и вверх;
сменная обувь не требуется; чай, кофе, snacks — включительно;
(парковка бесплатная)

иллюстрация: Никита Власов

Об авторе:
Андрей Иванов
родился в Таллине в 1971 году. После школы работал на судоремонтном заводе сварщиком. Окончил Таллинский педагогический институт. Некоторое время жил в Скандинавии. Работал в различных интернациональных телефонных центрах. Автор романов «Путешествие Ханумана на Лолланд», «Бизар», «Харбинские мотыльки» и др. Лауреат различных литературных премий (им. Марка Алданова, «Русской премии», фонда «Капитал культуры Эстонии», НОС), финалист «Русского Букера». Произведения Андрея Иванова переведены на эстонский, английский, немецкий, французский языки. Живет в Таллине.

рейтинг:
5
 
(1)
Количество просмотров: 3977 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode