шо нового

Памяти памяти
 
17:01/01.03.2009

ПОХОДНАЯ
Я признана счастливой,
я признана живой,
и призвана по ветреному миру
за сильно пьющим ангелом
с блестящей головой
нести его трагическую лиру.

С квартиры на квартиру
ходячею строкой
по залам и прокуренным кофейням
следить за разливающей
магической рукой,
чтоб инструмент вручить по мановенью.

А дети и поэты,
и прочий люд в миру,
и пастухи под райскими кустами,
ВЗЛЕТАЮТ ВСЕ, — 
когда свою высокую игру
он пробует расстроенными нежными к утру,
холодными дрожащими перстами.

И небо замирает,
и звук идёт в зенит,
и с ним, тысячелетним — вечно юной —
вольно мне, безнаказанной,
пока он чутко спит,
перебирать невидимые струны.

КЕРЧЬ

Ни девочек для игр ни кукол
я помню сети вдоль стены
и маревом размытый купол
и гальки визг из¬под волны

Секущие кусты кизила
и винтовую тропку вниз
и как сгущаются чернила
воздушные вздувая бриз

И август в сумерки густеет
скоропалительно быстрее
чем я бегу ещё быстрей
над огненным кизилом зреет
живая тьма без фонарей

Я помню — весело и поздно
я помню — страшно и нельзя
за шиворот катились звёзды
по позвоночнику скользя

Глядит в упор высокопарный
горячий близорукий свод
и я расту — побег кустарный
и чёрный гул морской растёт

Когда сквозь сон меня обратно
домой уносят на руках
я помню холодок отвратный
с ожогами на позвонках

ПОГРУЖЕНИЕ

Оркестр играет на плаву — земля упразднена
земля на дне играй до дна играй как я живу
играй на всё — хрипят басы пережигая такт
идут шеренгою часы сбиваются на так

Оркестр играет никому играет как сбылось
уже по барабан ему волнистый купорос
и дирижёр прозрачно тих его глаза — слюда
часы смываются на тик сплывают навсегда

Труби аншлаг играй за так родимую чуму
набух на дирижёре фрак уже по бабочку ему
                 тяжёлая вода
и брызжут чортики с листа и флейта налита

И саксофон с морской травой и с контрабасом спрут
оркестр играет как живой часы плывут плывут
они прихлынут о заре — кипящий малахит
и в каждой капле страсть шипит и в каждом пузыре

И в каждом солнечном зрачке горит по янтарю
играй же — это я тебе как рыба говорю
играй мой свет сыграй хоть раз
ведь мне видны со дна
вся эта жизнь
весь этот джаз
вся эта тишина

УЛИСС

Вечер сгущается — скрежет, гудки, свистки.
Тукает (шлёп­шлёп) о крышу спелая слива.
Слышно, как разъезжаются материки,
сонно клекочет чёрное горло пролива.

Полночь вибрирует, рушатся со стола
чуткие чашки, хлещут кофейные реки.
За ночь Европа так далеко отползла —
не узнаёшь себя в утреннем человеке.

Ветер проснулся и треплет свежую весть,
полнится круг земной абсолютным слухом.
Если ты есть, если ты где­нибудь есть —
ты к утру проявишься, замкнутый этим кругом.

Ты вернёшься — в своем невозможном пальто,
накрывая длинную тьму частями света.
Драгоценный мой, потасканный мой Никто,
я пишу тебе на сухих обрывках ветра:

Роза ветров ощипана, все острова
и варианты пройдены, мой счастливый.
Кофе вскипает. К завтраку — хлеб и сливы.
Ночь на седьмое. Август. Итака — Москва.

ПАМЯТИ ПАМЯТИ

— …пил, как сапожник, сгорел, как звезда.
Вот ведь мужик был …в прошлом столетии:
гром среди ночи, огонь и вода!
Помнишь? — когда погорел дядя Петя.   
— Да уж — пожарников, гари — звезда —
выпимши был и курил перед сном.
— Это когда? В девяносто каком?
— …?
— Не остаётся от нас ни черта.
— Ладно. Не чокаясь.
— Стопку и хватит.
— Помнишь — потом сиганула с моста
Машка Фролова в свадебном платье?
— Только весной и достали со дна.
— Значит — за Марью¬царевну?
— До дна.
— Там теперь «новые» в этой двухклетке
с евроремонтом, волчия сыть.
— Ну! А напротив — твой бывший, соседка.
— Тоже помянем, соседка, — подлить?
— Думаешь… бывшему, мёртвому — лучше?
— Думаю — жальче, а так — всё одно.
— Поздно… пойду. Сотню дашь до получки?

Тёмная ночь, но почти не темно.
Светится лифт — позвоночник подъезда,
ползает, старый скрыпач, и фонит.
Взвод фонарей вдоль Москва­реки вместо
светится звёзд. Телевизор горит.
Светятся окна — как в прошлом столетии,
в синей конфорке светится газ,
и, как ещё не рождённые дети,
мёртвые, бывшие, — светятся в нас.

* * *
А ещё наш сосед Гога из 102¬й,
Гога­йога¬бум, как дразнятся злые дети.
В год уронен был, бубумкнулся головой,
и теперь он — Йога, хоть больше похож на йети.

Абсолютно счастливый, как на работу с утра,
принимая парад подъезда в любую погоду,
он стоит в самом центре света, земли, двора
и глядит на дверь, привинченный взглядом к коду.

Генерал кнопок, полный крыза, дебил —
если код заклинит — всем отворяет двери,
потому что с года¬урона всех полюбил,
улыбается всем вот так и, как дурик, верит.

И свободен в свои за сорок гонять с детьми,
и не терпит только, в спину когда камнями,
и рычит, аки дрель, тогда и стучит дверьми:
бум — и тут же хохочет, как сумасшедший, — с нами.

Бум — и мать Наталья тянет Йогу одна,
моет, поит в праздник, выводит в сорочке белой
и, жалея чадо, жалеет его как жена,
а куда ж деваться ночью — ясное дело.

А когда из окна обварили его кипятком,
стало видно во все концы света — в любые дали,
в ожидании скорой весь дом сбежался, весь дом,
битый час, кружа, жужжа и держа Наталью.

И когда, Господь, Ты опять соберёшь всех нас,
а потом разбёрешь по винтику, мигу, слогу, 
нам зачтётся, может, юродивый этот час,
этот час избитый, пока мы любили Гогу.

ПЯТИГОРСК

Оглянусь — оглянусь резко — как раз и в воду
там гора должна быть — Фудзи — нет Арарат
треугольная тень вильнёт и воздух воздух
виноградный ранний медлителен и покат

И в толпе коровок божьих в фуникулере
с Машука разгляжу каникулы дедов дом
с головой накрытый мелким зелёным огнём
круговой лозой повязанное подворье

Во дворе воскресный «Варяг» за самогоном
кум Армен на соседском цокает языке
плюс грузинское восьмиголосье вверх по склонам
и раскрыт антикварный «Демон» в пустом гамаке

Так закручена так замучена памяти плёнка
так забыть боюсь так за воздух этот держусь
этот воздух блестящий острый как сам Эльбрус
словно я — враг варяжий — какая¬нибудь японка
оборванка незрелой грозди внучка¬чертовка
треск лозы зелёной растёт обращаясь в миф
дед вопит хор двора гогочет вслед и — обрыв
дальше шелест и тьма цвета божьей коровки

Плёнка мутная как Подкумок­речка змеится
точки вспышки склейки на ней шипят горят
дед крушит кулаком этот воздух и он крошится
этот воздух воздух кислый как виноград

Автор о себе:
Родилась в Керченском проливе на катере; окончила Московский институт инженеров транспорта по специальности «Мосты и тоннели»; автор пяти книг стихов: «Провинция» (1991), «Виноградник» (1994), «Стеклянный шарик» (1998), «Колыбельная для Одиссея» (2002), «Улей» (2007),
нескольких литературных мистификаций и многочисленных публикаций в периодике, в том числе в журналах «Арион», «Октябрь», «Новый мир», «Дружба народов», «Знамя», «Девушка с веслом», «Вестник Европы», «Крещатик», «Интерпоэзия», в тихоокеанском альманахе «Рубеж» и других замечательных изданиях; член русского ПЕН¬центра, стихи переведены на 16 языков; лауреат поэтических премий журналов «Арион» (2004) и «Октябрь» (2004), премии «Антология» (2007) — за высшие достижения в современной поэзии — и международной поэтической премии ЛеричиПеа (2008, Италия). Книга «Улей» (М.; Воймега; 2007) признана лучшей поэтической книгой 2007 года (премия «Московский счет»). Живет в Москве.

рейтинг:
5
 
(1)
Количество просмотров: 31573 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode