шо нового

Как весел крючок на блесне
 
00:16/13.05.2016

Борис Херсонский (Одесса)

*  *  *

Русская светопись А. Вайнштейна. Городъ Одесса.
Светопись — фотография, если кому непонятно.
Дамы на фото не стесняются лишнего веса.
По краю картонок — блеклые ржавые пятна.

На заднем плане — бокал и бутылка портвейна.
Резной буфет: львы — подпорки, на дверцах — гроздья.
Русская светопись в надежных руках Вайнштейна.
Сейчас вылетит птичка в канотье, с элегантною тростью.

Вылетит, на трехпалых лапках станцует семь-сорок,
И нырнет обратно в ящик, в дыру объектива.
Русская светопись. Еврейский, одесский морок.
Сидите недвижно, дамочка. Я сделаю вам красиво.

*  *  *

Я устрою желтую жизнь и вырваны-годы.
Поговорка сегодня вышла из моды,
и не жалко ни желтой жизни, ни вырванных лет,
желтая жизнь — период дружбы с Китаем,
а что вырваны годы — так мы дыру залатаем.
Крутись, шарманка, каждому свой несчастный билет.

Мы — сидельцы последнего ряда в портовом клубе,
по радио песни поют о том, как дела на Кубе,
комбайн позапрошлогодний украшает бледный экран.
Борьба за мир, как футбол, — при любой погоде,
пионеры всегда у костра, а туристы всегда в походе,
и безнадежно лопочет беспородный тиран.

Эти годы вырваны. Эта жизнь пожелтела.
Эта душа согнулась под грузом тела.
Этот город разрушен. Но за спиной старика
мелькает и прыгает юность, там ходят мамы
с детьми в колясках — рахитики и панамы.
Там вырваны годы, и жизнь желтеет пока.

*  *  *

старинный альбом — тяжелый кожаный переплет-
стих-знакомая строчка — погуглил — блок-
странно-когда-то нравилось — а теперь — не идет-
с символиста великого что возьмешь — только рифмы клок

только девочка в хоре церковном — только в кольцах рука-
только скрип уключин над озером — у аптеки фонарь
только холмик зеленый — вращение ветряка-
только двенадцать — ведет Христос и расстрелян царь

только девичий почерк гимназический в старину —
хоть с ошибками — но — красиво с нажимом верный наклон
только простор проклятый растянулся на век в длину —
только наш бронепоезд прибывает на вечный перрон

*  *  *

— Замолчи! Надоело твое бу-бу-бу!
— Не кричи! Я не глухой!
Девочка с челкой седою на лбу
все чаще бывает плохой.

Сдается в аренду наш бедный «Варяг».
Великаны — ниже травы.
И даже на пенсии бравый моряк
не так уж красив — увы.

Джентльмен давно уже не джентльмен,
и леди — не леди давно.
Задувает ветер злых перемен
и дождь барабанит в окно.

*  *  *

Праведный иудей, увидев древо в цвету,
произносит благодарение Богу за красоту,
которая открывается нашим глазам,
которую каждый год Бог обновляет Сам.

Благословенна весна, тепло, ранний рассвет,
новорожденная листва, нежный сливовый цвет,
благословен пробившийся сквозь черную землю росток,
благословен этот мир, хоть он суров и жесток.

Пограничник с овчаркой недвижно стоит на посту.
И что ему эта весна. И что ему древо в цвету.
Он стоит на линии, что человек прочертил.
Впереди — чужая земля, за спиной — героический тыл.

Там дымят заводы. Там куется броня.
Там рождаются боеприпасы и вся остальная фигня.
Там марши и вальсы на ближних наводят тоску.
И кто там обрадуется листику или ростку?

Но, видно, еврейский дух в выкресте не погас —
я смотрю на цветущую сливу, как будто бы в первый раз.
Благословен Господь, сотворивший эти цветы,
да сияет Он вечно в венце Своей правоты.

*  *  *

Финляндский вокзал. Ленин на бронемашине.
Бронзовый идол, в котором души не
сыщешь и днем с фонариком или огнем.
Что-то было в нем, но что — сказать не рискнем.
Не будем петь, как уголь подбрасывал в топку
такой молодой — сорок семь, его черепную коробку,
фаршированную губерниями, высокую лобную кость.
Не напишем трагедию «Бронзовый гость».

Как хватает Россию за руку, как проваливаются в геенну,
для вразумления грешников сотворенну,
шепча ей на ухо: мы — в окруженьи врагов.
Спроси у Данта — целых девять кругов.
А врагов и впрямь развелось — несчетно.
Стреляешь им в грудь, а они смеются: «щекотно!»,
поставишь к стенке — разваливается стена.
Дашь им волю — прахом пойдет страна.

Я бы съездил в Хельсинки, город, по слухам, — что надо,
хоть и похуже нашего Ленинопетрограда,
но дома — массивные, северные, серый добротный цвет,
холод, камень, водка — вот вам и весь секрет.
Я бы катил большой чемодан на колесах,
рассекая толпу солдат, беспризорников голых-босых,
комиссаров в кожанках, интеллигентов в пенсне,
кого не увидишь в тяжелом, старческом сне!

Я бы съездил куда-нибудь, где история — на страницу
крупного детского текста, больше все про синицу,
что жила тихо за морем, про ручного сурка
с хлебной черствой корочкой, где река
молочно-кисельная время в себе растворяет,
где Бог сохраняет все, ничего не теряет,
все кладет за пазуху, до сих пор не пойму,
зачем это «всё» Ему.

*  *  *

Мать-мачеха и родина-чужбина,
зачем ты гонишь сына-гражданина,
зачем кричишь — сокройся с глаз моих,
зачем ямбический в уста влагаешь стих,
зачем стучишь клюкою по брусчатке,
зачем в безумном корчишься припадке?
Мне все равно. Я суть твою постиг.

Я понял эти дали, эти долы,
я понял курс детсада, средней школы,
я видел небо, словно водоем,
я видел штампы в паспорте твоем,
я помню стройный стан и гневны очи,
сиянье севера средь непроглядной ночи,
и вот в душе моей светло, как днем.

Я понял суть военной службы Божьей,
что ни скажи, шепни такую ложь ей,
чтоб верила, надеясь, чтоб укор
тревожил совесть нашу, чтобы хор
звучал «аминь», чтоб малый крест нательный,
чтобы простор небесный беспредельный,
чтоб лес ронял багряный свой убор.

*  *  *

как сонные карпы в ставке
стареют подруги в совке
с детсадовскими стишками
с кремлевскими горе-флажками

на стенке усатый портрет
стань деточка на табурет
в сандаликах в гольфиках стой
спой песенку деточка спой

и песню старушка споет
так нежно как рыба об лед
хвостом а потом головою
расставшись с водою живою

есть песни одна или две
как гвозди торчат в голове,
есть рифмы советской закалки,
подледной холодной рыбалки

как карпы плывут подо льдом
старушки в раю молодом
в бессмертном совке непролазном
плывут рассуждая о разном

о ценах болячках о сне
как весел крючок на блесне
как леску мотать на катушку
чтоб вытащить к небу старушку

*  *  *

и щебет птиц под гром ближайшей дискотеки
и свет с востока и цветенье роз
сон утренний мои смыкает веки
надолго и всерьез

и меркнет явь в толпе воспоминаний
и сердце не разжать как детский кулачок
в котором медный грош иль опыт ранний
иль золотой жучок

душа спешит во тьму а за окном светает
гром дискотек ночных весенний первый гром
и голос что внутри тихонько причитает
все кончится добром

все кончится добром пройдет и эта
печаль и ослабев опустится рука
и оборвется в час предутреннего света
последняя строка

*  *  *

Силлаботоника — строкою тебе дорога
в девятнадцатый век, еще не подводивший итога,
но царь убит, казнены бомбисты, холопы освобождены,
и дети вчерашних рабов свободными рождены,
к тому же теперь на троне бородатый царь-миротворец,
азиат покорился ему, усмирен непокорный горец,
ружье отложив, возвратился в разоренный аул.
Прегордый осман православные земли вернул
под власть Христа и помазанника — вспомнил — Божья
— оба на тронах и замер мир у подножья.

Силлаботоника — дорога тебе строкой
туда, где церквушка смиренно стоит над рекой
где архитектура, зрячая от рожденья,
видит рябь и непрочность своего отраженья,
где бричка катит, пыля, между зрелых полей,
где купец в кабаке просит — еще налей!
Где «человек!» (гордо звучит) — обращенье к лакею,
где «ваша светлость» — сияет так, как я никогда не сумею,
где двери к блаженству разделаны под орех,
глагольная рифма — восьмой, но бессмертный грех.

Силлаботоника, блять, ты кровь связала с любовью,
с прахом связала страх — не повела и бровью,
бесконечность — с вечностью — не разъять их теперь вовек,
а где «вовек» — там просится человек,
Божество с торжеством спаяны неразрывно,
слава с державой, ладони раскрыв, но
ничего не явив что в рифмовник не занесено,
силлаботоника, все, что по образу сотворено,
тобой зарифмовано, в ритм, как в упряжку
втиснуто, и никому не жалко тебя, бедняжку.

рейтинг:
5
 
(2)
Количество просмотров: 2675 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode