шо нового

К ИСТОРИИ ВОЗВРАЩЕНИЯ «УЛИССА»
 
00:01/13.05.2016

Катя Капович (Бостон)

 

К ИСТОРИИ ВОЗВРАЩЕНИЯ «УЛИССА»

У нее были синие, но с азиатской удлиненностью глаза, длинные темные волосы, которые под порывами ветра перехлестывали ей лицо, тонко пахли полевым букетом. «Чем она таким их моет?» — думал Митя, убирая прядь с ее полуоткрытых губ. Естественно, что с такой внешностью ее не могли звать иначе. Анна, Аня, Анна Витальевна для своих студентов. Мите нравилось, что Ане ничего не мешает — ни то, что волосы растрепал ветер, ни то, что качели были мокрыми, ни то, что Митя смотрит на нее как-то особенно. Они любили одни и те же книги, картины, музыку. Эти совпадения, которые Митя три года подряд находил забавными, вдруг взяли и оказались роковыми. Вот так же он стоял, смотрел на нее, и вдруг понял, что он мог бы так смотреть на нее всю жизнь. Но прошло уже полгода, а он все не решался поговорить с ее мужем Владимиром. Препятствовало совсем малое: Митя не находил правильной формулировки. Фраза «мы с вашей женой любим друг друга» казалась Мите помпезной. «Оставьте ее, она любит меня» удручала надрывом. Этого, кроме как с разрыванием ворота на рубашке, ему было не произнести. Во-первых, у него даже не было такой подходящей рубашки, во-вторых, Владимир был человеком замкнутым, никого к себе близко не подпускал. Митя предвидел высоко вскинутую бровь, ухмылку на тонких губах и мысленно осекался. Объясниться не получилось еще и потому, что за неделю до Нового года Владимир куда-то уехал. Тут-то Митя принес и положил на стол тяжелый прямоугольный пакет.
— Это — Брейгель? Нет, это — Вермеер! — гадала Аня и с детским любопытством ощупывала углы пакета.
Митя и вынул из сумки бутылку коньячного спирта:
— Подожди, сначала вот это!
Выпив по рюмке, они ничего не почувствовали. Просто стало весело и захотелось чего-то праздничного — мандаринов. Мандаринов не было, был персиковый компот. Они развели им коньячный спирт и со стаканами в руках танцевали под Джо Дассена. Ее кот путался под ногами, за что был выставлен в кухню.
— Сейчас можно? — спросила Аня.
— Сейчас можно, — ответил Митя и стал разворачивать пакет.
Сюрприз, надо отдать должное его дарителю, был изощренный. В серой папке с завязками лежала ксерокопия десяти эпизодов «Улисса».
— Я буду его преподавать! Вставлю между Уайльдом и Элиотом! — ликовала Аня.
К тому времени они с Митей уже немало выпили, и голова ее кружилась от профессиональной гордости:
— Точно, на пятом курсе!
Они включили на елке гирлянду и снова танцевали и тихонько целовались. Было хорошо, в окне земля была еще бесснежна, и везде звездно горели фонари. Все так же целуясь, они легли, и еще долго кружился у Мити над головой освещенный белыми лампочками потолок, и все соскальзывала с края дивана подушка.
Утром, борясь с оборотами земли, он прошел в кухню и вернулся оттуда со стаканом воды и плохой новостью. Несчастное запертое животное справило ночью нужду прямо в кухне и замело следы позора «Улиссом». Страниц тридцать были непоправимо испорчены.
— То-то я чувствую, что пахнет дерьмом, — философски произнесла Аня.
Она решительно взялась за дело. «Улисса» следовало отмыть.
— Это — возмездие! — вздыхал Митя, который был болезненно брезглив.
— Никакое не возмездие! Просто под Новый год всегда случается какая-нибудь ерунда!
Бумага оказалась крепкой, выдерживала струю воды. Отмытые страницы Аня отдавала Мите, и он выносил их на балкон. Было холодно, прищепки скоро кончились, пришлось возиться со скрепками. Это было страшной морокой. Веревки оказались толще скрепок, а бумага тоньше их, и все это путалось у Мити в руках — загиб, разгиб… Митя сильно замерз, грел руки над газовой плитой.
Потом Аня включила утюг и попросила его принести гладильную доску.
— Прямо сейчас? — проворчал он, но пошел и принес.
От качающихся в окне страниц по кухне бежали странные треугольные тени. Митя сидел, подперев щеку рукой, и смотрел, как она водит по бумаге утюгом. Потом они допили коньячный спирт и снова немного целовались на диване. И виновник торжества, ее кот, тоже сидел рядом, недовольно смотрел на Митю. Он его согнал.
— Какой ты, однако, ревнивый! — сказала Аня, и было непонятно, шутит она или говорит всерьез.
В пять Аня сложила «Улисса» и сделала чай. Темноватый зимний день горел‑горел и вдруг неожиданно кончился. Пошел из глубины, из темноты искрящийся от собственного ускорения снег. Под ним Митя и побрел домой, оглядываясь на ходу. Она все в том же халате стояла в окне. Было красиво, сумрачно, стыдно. Он помахал ей рукой и пошел быстрее.

Все-таки, как он и сказал, это было возмездие. Всю неделю протрезвевший и безголосый, Митя лежал дома под ватным одеялом и стучал зубами. Приходила участковый врач, жаловалась на количество больных. В Новый год Мите поднесли пектусиновую микстуру. «Поменьше надо шляться по ночам!» — поучительно произнесла мать, когда он поморщился. Когда же он выздоровел, его, навязав на горло сестрин мохеровый шарф, послали в магазин отоваривать купоны на сахар. Он уныло поплелся, осторожно выпуская из ноздрей пар и вдыхая новый холодный воздух. На улице вовсю была зима, гибельное настроение, которое всегда наваливается на людей после праздников, чувствовалось в толпе перед магазином. Тут он увидел Владимира, тот был без шапки, острые уши его горели от холода:
— Вот где нынче встречаются интеллигентные люди! — сказал Владимир.
— А неинтеллигентные?
— А неинтеллигентные сахар достают по блату! Что-то вы, Митя, голубчик, запропали?
Это обращение Владимира на «вы» всегда перебегало Мите дорогу. Он молча указал пальцем на горло.
— Послушайте, — сказал Владимир, смягчаясь, — ожидается человек из Нижнего Новгорода, надо бы разбавить застолье! Если у вас нет на вечер более интересных планов, заходите к нам!
Митя не был уверен.
— Понимаю, — кивнул Владимир, — но если надумаете, прошу. И можно без звонка. Аня, по‑моему, что-то готовит.
Митя и впрямь никуда не собирался идти, но, когда время подошло, вышел из дому и направился к ним.
— Сегодня же и скажу, — пообещал он себе, чтобы как-то оправдать свой визит.
Увидев Митю в дверях, Аня не удивилась. Она повела его за собой на кухню.
— Я готовлю роскошный ужин! — говорила она, грохоча кастрюлями.
В кухне пахло горелым куриным пером. Он присел за стол и стал смотреть, как она запихивает синюшную курицу в кастрюлю. В ней не было ни следа той недавней ночи. Прижимая торчащие куриные ноги крышкой, она попросила его подать соль.
— Кто этот ваш гость? — спросил Митя.
— Понятия не имею! Какой-то Володин знакомый… Интересно все же, как они там живут в этом Нижнем Новгороде. Скукота ужасная, наверное!
— А чем Владимир занят?
— Заканчивает какой-то срочный перевод. Потерпи! Сейчас я тут управляюсь, и пойдем немного пройдемся.
Они оделись и вышли. Она рассказывала что-то смешное про экзамены. Про студента, которого она вытягивала на Рабле. «Ну, кого еще из героев ты знаешь, кроме Гаргантюа и Пантагрюэля? Ну, подумай!» — «Ну, еще помню Гульфика!»
Посмеиваясь в колючий шарф, Митя шел рядом, радуясь, что разговор с Владимиром отложился. Медленно добрели до детской площадки. Снег накрыл песочницы аккуратными белыми салфетками. Снежная баба стояла с вытекшим глазом, и кто-то уже успел сунуть ей под мышку бутылку из-под портвейна.
— Бедненький! Не будем его сгонять! — услышал Митя.
Аня показала рукавичкой на голубя, который сидел на их качелях и потащила Митю дальше. Голубой снег хрустел под ногой, и Мите казалось, что так можно идти хоть всю ночь, слушая этот чистый хруст, вдыхая запах ее волос. Они дошли до горки. Она подобрала кем-то брошенные санки и дала ему, а сама осталась стоять внизу. Сверху она казалась совсем маленькой: белая вязаная шапка качала красным бубоном. Глядя на нее, на обледенелый скат, который вдруг показался ему очень высоким, он замешкался. Она вскинула голову:
— Эй, там, на вершине! Ми-тя! Я тебя л…. лю!
Ветер рассыпал последнее слово. Митя съехал.

Куртка гостя сушилась на вешалке, и сам гость, светловолосый богатырь в свитере грубой вязки, отчего казалось, что грудь его обтянута кольчугой, сидел напротив Владимира за кухонным столом. Между крепких ног новгородца стоял кожаный дипломат, из замка торчал ключ. Видимо, дипломат уже открывали и снова закрыли.
— Рад приветствовать, — произнес гость, церемонно целуя Ане руку и с силой сжимая в своей красной клешне Митину ладонь.
После этого он снова сел и, повернувшись мощным корпусом к Владимиру, продолжил разговор:
— Ты сам видел схему, Вова! Полторы тыщи сразу и роялти за каждые сто проданных экземпляров. Пойдет?
— Пойдет, — отвечал Владимир, удивленно оглядывая Митю, который в задумчивости присел на раскаленный радиатор.
«Сегодня явно не время. Завтра с ним поговорю», — подумал Митя.
Аня меж тем хозяйничала. Она надела фартук и показала ему, что надо достать из висячего шкафчика. Глубокие тарелки.
— Трупный отвар не употребляю! — сказал гость, отодвигая свою тарелку в сторону.
Он нырнул головой под стол и вынул из дипломата какую-то брошюру, которую раскрыл перед Митей:
— Смотрите!
«От каких болезней помогает…» — начал читать Митя и запнулся.
— Что помогает?
Аня поставила еще две тарелки и села рядом.
— «…питье мочи»

— Какой миляга! — воскликнула Аня, когда МОтвей вышел из кухни.
Владимир продолжал невозмутимо есть:
— Он не миляга, дорогая, а миллионер и владелец сети платных туалетов.
Миллионер оказался человеком непривередливым. Он попросил у Ани сырую картофелину, и, четвертовав ее в кулаке, стал с аппетитом жевать.
— Вот сейчас я расскажу вам! — сказал он, беря салфетку. — У меня в юности были головные боли, непроходимость кишечника, и врачи подозревали язву. Потом я прочел вот эту книжицу… С тех пор уже десять лет я по нескольку раз в день пью мочу и думать забыл про все болезни!
Он снова склонился над дипломатом и вынул из него другую брошюру в коричневом переплете.
— Вот вам, Дмитрий, в личное пользование. ПОчитайте, не пОжалеете!
— А это о чем? — спросил Митя, которому показался подозрительным коричневый цвет обложки.
— Кусочек древней истории! Как изобрели этот способ лечения. Не обращайте внимания на стиль, таких переводчиков, как Вова, тогда у нас не было! Началось все на Востоке! Ну, это как всегда! Первыми в двадцатом веке были англичане. Они попробовали, и оказалось, что, действительно, в моче… в моче человека, — уточнил он, — содержится большое количество нужных нашему организму минералов… Сейчас покажу вам схему!
За этим последовала легкая отрыжка, и гость, нависая над Митей, в самом деле, открыл что-то вроде таблицы со множеством химических формул и звёздочками ссылок.
— Теперь понимаете, почему это так работает? Впрочем, личный опыт лучше любых слов! Кстати, ни вкуса, ни запаха вы не будете чувствовать!
— Может, лучше все-таки вина выпьем? — предложил Митя
Владимир его остановил:
— Подождите, Митя! — сказал он. — Вам не кажется, что вы перебиваете интересного собеседника?
— Нет, все-таки сегодня же и скажу! — храбрился Митя, выходя покурить на балкон и наблюдая из темноты за жизнью в световой призме. Его отсутствия, казалось, не замечали. Трое людей в кухне продолжали шевелить губами и улыбаться.
Первая сигарета сломалась, он взял другую и снова посмотрел в окно:
— Если она сейчас выйдет ко мне, она скоро будет моей женой, — произнес он вполголоса.
Она не вышла, вместо нее поднялся Владимир. В накинутой на плечи куртке он вышел к Мите, неся в руках знакомую серую папку.
— А вот если не секрет, как это попало к вам? — спросил он, присаживаясь на край подоконника.
«Улисса» Мите подарила одна женщина, с которой у него на четвертом курсе случился роман. Она была старше его, красивая, но его к ней не тянуло. Вспоминать об этом, а тем более объяснять Владимиру — не хотелось.
— Так, одна знакомая… Неважно! Я ведь с вами, Владимир, давно хотел поговорить!
Владимир посмотрел себе на руки:
— Что ж, говорите.
— Понимаете, Владимир, — начал Митя, удивляясь собственной храбрости, — я ведь, как выяснилось, люблю вашу жену. Мы понимаем друг друга с полуслова, мы обожаем одни и те же книги, картины, музыку… Я только читал про такое, но сам никогда не верил, что такое… — тут его голос, наконец, задрожал, и он остановился.
Владимир метнул на него удивленный взгляд:
— Я, извиняюсь, не понял, — спросил он с усмешкой, — вы что же, пришли просить у меня руки моей жены?
— Нет, нет что вы! — пробормотал Митя. — Я просто хотел вас известить!
— Очень вам благодарен. Спасибо, что известили. И что же нам теперь делать?
Митя не знал, что на это ответить. А ведь он так и думал, что случится что-нибудь подобное: Владимир будет спокоен и насмешлив, а он будет нелеп и сбивчив… Что ж, вот он и выставил себя в глупом свете. Как же ему мог так изменить вкус, и чем он был лучше Матвея?
— Я на ваше признание отвечу своего рода признанием, — вдруг произнес Владимир почти мягко. — То, что вы влюблены в…, — он взял в паузу имя жены, — я знал давно и до сих пор на это смотрел и впредь собираюсь смотреть с пониманием. Вы, Митя, молоды и романтичны, и, я, в принципе, отношусь к вам с большой симпатией, но вы совершенно ничего не понимаете в жизни, если думаете, что общие вкусы имеют в любви какое-либо значение. Аня вам не по зубам. Если б вы даже и женились на ней, вы бы все равно ее не удержали.
Митя открыл рот, чтоб ему возразить, но Владимир жестом руки остановил его.
— Вот видите, вы опять перебиваете! Дайте я все-таки доскажу.
— Да, да!
Митя благодарно закивал.
— Есть такие женщины… — сказал Владимир со странным выражением в лице, — Есть такие особенные женщины, которым от вас ничего не нужно. Они приходят к вам случайно и уходят случайно, отдав вам свою молодость, девственность, красоту. И звать не надо и удержать нельзя. Вы полагаете, что вы были бы счастливы, женись вы на ней?
Митя судорожно дернул головой.
— Вы ошибаетесь, — ответил Владимир, видимо, приняв это движение за кивок. — И вот вам мой совет… Хотите быть счастливы — любите ее безраздельно, тоскуйте по ней, и это самое лучшее, что вы можете получить от этой любви!
Они молчали с минуту. Потом Владимир сказал:
— «Он убил свою мать, но он не может носить серые в полоску брюки».
— Что? — спросил Митя.
— Помните это место в «Улиссе»?
Митя помнил, он кивнул.
— А что касается вкуса, — сказал Владимир, поднимая не него свои странные темные глаза, — Могу ведь и я, как сорок тысяч братьев. И, если уж честно, то «Улисс» в этой папке — уж не знаю, какими судьбами он попал к вам, — когда-то принадлежал мне.
Теперь, когда он договорил, он тоже поднес спичку к сигарете, которую давно мял в руке. Они оба курили и смотрели в окно. Гость, утратив слушателя в лице Мити, занялся Аней. В руках у Матвея был граненый стакан, по которому он пальцем чертил деления. Было видно, как он воодушевлен. Еще полминуты назад Мите казалось, что он вот-вот разрыдается, но вместо этого он вдруг рассмеялся. И смеялся долго. Владимир ждал, он аккуратно подравнял расползшиеся страницы, стряхнул пепел за балкон. Это был простой жест, но он подействовал на Митю отрезвляюще.
— Да, да, — снова заговорил Владимир, — мы с вами, Митя, дорогой — прошлое, а вон там наше будущее!

 

ЗУБ МУДРОСТИ

Практикант внимательно посмотрел на рентген и перевел взгляд на Ларика. Его замшевые туфли нетерпеливо постучали по линолеумному полу:
— Ну так как? — спросил он, приглушая в радио классическую музыку.
Рука, державшая снимок, была худой, с мальчишески удлиненными фалангами, но на безымянном пальце уже сияло обручальное кольцо. Он хотел знать, готов ли Ларик удалить зуб сейчас или предпочитает прийти повторно. Ларик не был готов, но и приходить еще раз ему не хотелось. Он спросил у практиканта стакан воды и, пока пил, прокручивал в голове расписание. Дел было много, и вот уж никак он не ожидал, что еще и зуб нужно удалять.
— А это очень больно? — осторожно поинтересовался он.
— Он у вас дефектный, корни неглубокие!
— У моей мудрости корни неглубокие? Зачем я жил? — спросил Ларик.
Практикант вежливо улыбнулся, снова постучал туфлями по полу:
— Так как, будете удалять?

Объявление о бесплатном дантисте Ларик нашел в интеренете и сначала решил, что кто-то развлекается. Имя звучало неправдоподобно: Джон Пэйн. Сейчас он сидел у Джона Пэйна в кресле и ждал, чтобы практикант избавил его от еще одной ненужно заботы. Ожидая, пока наркоз подействует, Ларик снова прокрутил в голове сегодняшний день. В двенадцать у него было свидание с сыном, потом он должен был ехать в ремонтную мастерскую, в пять из Филадельфии приезжала Мелисса, и они с ней бежали на концерт. Два с трудом добытых билета лежали в кармане брюк, идти не хотелось. «Как я устал, как я устал! — думал Ларик. — И зачем только я все время суечусь? Вот возьму и отдам этому симпатичному парню билеты? Он слушает классическую музыку, и Мелисса только обрадуется, что можно провести вечер спокойно!»
Практикант у него за спиной позвякивал инструментами, и Ларик прикрыл глаза. Он мог бы заснуть прямо сейчас, и даже белое солнце рефлектора ему не мешало. Ларик не отсыпался уже давно. Не отсыпался из-за зуба, который его беспокоил ночами, и не отсыпался из-за сына. Из-за того, что его единственный двадцативосьмилетний отпрыск, плод его раннего брака, уже третий месяц находился в предварительном заключении, и Ларик не знал, что делать — нанять частного адвоката или не нанимать. «Нанять! И пусть у него болит голова, а не у тебя!» — увещевала Мелисса по телефону. Ларик и сам понимал, что с платным адвокатом будет надежней, но сопротивлялся искушению. Нанять адвоката означало покориться обстоятельствам. Не нанять означало мучиться, что он чего-то для сына не сделал. Но он и так уже мучился. Не нанимать адвоката будет правильней, рассуждал Ларик. Пусть сын осознает, что так продолжаться не может. Нанять адвоката… Мысль Ларика, возвращаясь к началу, кусала себя за собственный хвост, и получался какой-то бесконечный круг вины.

Он очнулся от того, что практикант коснулся его лица холодной резиновой рукой:
— Откройте рот пошире! — сказал тот, и Ларик послушно открыл.
«Сейчас будет больно, — подумал он, — и это даже хорошо — пусть будет больно! Физическая боль заглушает моральные страдания!» Может быть, Мелисса была права, говоря, что он был чуточку мазохистом. Взять хоть зубы, они болели всегда, а он ими не занимался. Началось все давно, когда он в пятом классе сломал передний. Подрался с соседским парнем. Тот обозвал его «жидком».
— А ты разве еврей? — удивилась еще Мелисса, когда он ей об этом рассказал.
— А что, разве не похож?
— Не очень, — ответила она и посмотрела не на нос, как это делали его подруги в России, а гораздо ниже. Он еще подумал тогда, что в Америке это нормально — встречаться с женщиной и не уведомлять ее о своем происхождении. В России он перед первым же свиданием предупреждал: «Фамилия у меня обманчивая».
Он отвлекся и не сразу понял, когда практикант спросил, не хочет ли он взглянуть.
— На что? — спросил Ларик.
Он нерешительно приоткрыл сначала один, потом другой глаз. Его зуб мудрости… Он походил на маленькое разоренное гнездо. «Вот молодец практикант! — подумал он и вспомнил про билеты. Про себя он подумал: «Ну, конечно, Мелисса только обрадуется!»
Практикант снова прибавил звук в радио и стал убирать со стола. Липкая прядь волос выбилась у него из-под врачебной шапки. «Он себе вряд ли позволяет тратиться на концерты!» — жалостливо подумал Ларик. Он попросил у практиканта листок бумаги. «У меня два лишних билета на Прокофьева! Вы хотите?» — написал он и, положив сверху два билета, протянул все это практиканту. Тот прочитал послание и поднял на Ларика удивленные глаза. Две тонкие брови слетелись на переносице, как чайки на мосту.
Какое-то время они смотрели друга. Потом Ларик сообразил, что практикант мог его неправильно понять:
— С женой сходите! — промычал Ларик здоровым углом рта и показал на кольцо.
Практикант бросился его благодарить, попытался отдать билеты обратно. Ларик и слушать не хотел. Он сдернул с вешалки плащ и быстро направился к выходу. Практикант провожал его удивленным взглядом. Про себя он думал: «Вот бываю же чудаки! И что я буду теперь делать с этими двумя билетами, я и не женат, да и времени у меня нет!»

Рядом с Меллисой прозвучал мужской голос:
— А что у тебя за мужчина говорит? — спросил Ларик ревниво.
Мелисса доответила кому-то и вернулась к нему:
— Что ты спросил?
— Ничего умного, — ответил Ларик. — Ты где?
— Я заправлялась. Что у тебя с дикцией?
Ларик потрогал щеку:
— Я только что удалил зуб. Ты едешь?
— Еду.
— Хотел тебя предупредить, что концерт сегодня отменяется, дома посидим! Ты рада? Тем более, что Прокофьев!
Мелисса помолчала.
— Ты, по‑моему, Прокофьева не любишь! — неуверенно спросил Ларик.
— Прокофьев — мой любимый композитор! — сказала Мелисса обиженно.
После этого она стала говорить свое обычное. Она устала от постоянной дерготни, ей нужен нормальный мужчина. Ларик слушал, не перебивая: женщине надо дать выговориться. Пока она говорила, он искал свою машину. Ее нигде не было. Он проверил знаки и, к ужасу своему, убедился, что запарковал ее не там. Был уборочный день, он же в спешке поставил машину не с той стороны дороги.
— Можно я тебе перезвоню через десять минут? — спросил он во время небольшой паузы.
В ответ раздалось «ну, перезвони», и трубка опустела. Надо было срочно выбираться отсюда. Поездка обойдется в полсотни, потом нужно будет ехать за машиной — еще сто пятьдесят долларов. «Это — ничего! — подумал он. — Я ведь на зубе сэкономил!»
Ветер гнал по лужам мелкую рябь, но уже было теплее, чем когда он выходил утром из дома.
Подъехало такси. Ларик сел и сказал адрес. Таксист был местный, он это сразу понял по акценту и обрадовался. Пожилые бостонские водители были спокойные, неразговорчивые люди — Ларик мог отдохнуть.
— Вы знаете, как ехать? — спросил он.
— Вторая дорога из Бостона, — ответил таксист, и Ларик довольно кивнул.

Когда машина тронулась, он снова набрал Мелиссин номер. У нее было занято, потом ее голос прозвучал издалека:
— Алле, это я, — сказал Ларик. — Ты где?
— Я возвращаюсь… Поняла, что тебе сегодня не до меня!
Ларик сказал, что это не так:
— Мне всегда до тебя. Особенно, когда у меня плохая дикция и я не могу склеить других баб.
— Ха‑ха, — ответила Мелисса и обиделась еще сильней. — Ну что ты хочешь, чтобы я делала? Мне мало нужно, я могу обойтись без развлечений, без концертов, и вообще… Но я не могу жить в постоянной неопределенности. Мне тридцать семь лет, мне нужно устраивать личную жизнь… Я хочу иметь близкого человека рядом с собой в постели, а не в телефоне.
— Я не могу прямо сейчас лечь с тобой в постель, потому что я еду в тюрьму.
— Вот ты опять!
— Ты приезжай, а? — взмолился Ларик. — Я буду с тобой чувствительным и не очень остроумным.
В ответ было молчание, потом она решила уточнить:
— Где ты это взял, что мне нужен чувствительный?
Ларик ответил, что прочитал это в женском журнале: из шестидесяти опрошенных женщин сорок восемь мечтали именно о таком чувствительном мужике.
— Ерунда, — ответила Мелисса. — мне нужен не чувствительный, а умный, который бы меня понимал!
— А я что, не умный? У меня почти докторская степень…
— Ладно, ты знаешь, о чем я говорю. Я приеду в другой раз! — сказала Мелисса, но уже без обиды.

— Ну вот, хотел как лучше, а получилось как всегда! — вздохнул Ларик.
— Ох уж эти женщины! Жена или так? — услышал он голос таксиста.
— Или так.
— Сам в разводе?
Ларик ответил, что уже давно в разводе.
Таксист кивнул:
— Что так? Не поладили?
— Жизнь разлучила! — ответил Ларик сдержанно.
Он лишил таксиста рассказа о том, как именно его разлучила жизнь с Мариной. У него был ранний брак. После того, как родился сын, Марина сделалась домоседкой. С мальчиком могли посидеть и Ларикины родители и ее, но она устало валилась в кресло, в дверь просачивалась вертлявая, с прыщиками на впалых щеках девушка-соседка, и он уходил один. Сыпал дождь, блестела мостовая. Друзья еще жили свободной студенческой жизнью. На одной из вечеринок он познакомился с Леной. Потом с Ирой.
Таксист снова заговорил:
— А у меня, тьфу-тьфу, полный набор! Жена, три дочери и теща.
— Угу! — сказал Ларик, закрывая глаза.
— Слыхал про этих двоих, которые застрелили диспетчера… — не отставал таксист.
Он покрутил пульт, настраивая радио на местный канал новостей.
— Диспетчера я хорошо знал, он когда-то у нас работал. Разве не ужас?
— Ужас! — согласился Ларик и подумал: какое количество ненужной информации люди выплескивают друг на друга.
Таксист перекрестился:
— В общем, не дай Бог такое! У тебя кто в тюрьме?
Ларик ответил.
— Наркотики?
— Да.
— Я так и понял, глядя на тебя.
— Да? — спросил Ларик. — У меня такая внешность?
Таксист не улыбнулся:
— Это часто, когда родители в разводе… — объяснил он. — Я, слышь, подожду тебя у тюрьмы!
— Спасибо, не надо, — сказал Ларик сквозь дрему. — Это долго…
— Мне все равно в обратный конец пассажира не найти. А за то время, что ты будешь там, я денег не возьму. Бывшая жена как? Наверное, убивается?
Ларик пожал плечами. С бывшей женой он не виделся уже двадцать лет. В один из дней он внезапно нашел элегантное разрешение жилищной проблемы. Марина осталась жить в его квартире, он поехал один, потом она прислала к нему сына. Ларик был вечно занят: работа, подруги.
Солнце било в заднее стекло, нагревая шею. Они выезжали на вторую дорогу, которую Ларик помнил наизусть. Скоро слева появится заколоченный пакгауз, еще через семь минут Мормонский храм, оттуда до тюрьмы десять-пятнадцать минут… Вокруг дороги плотно стоял лес, наступала весна. Семь лет назад, когда они ездили с сыном покупать тому велосипед, здесь все было точно так же. Сын собирался поступать в колледж, потом с ним стало происходить что-то странное… Какие-то непонятные люди. Видно, Ларик что-то упустил…
Новости закончились, и стали передавать трансляцию того самого концерта Прокофьева, на который Ларик отдал билеты. Практикант был возраста его сына. «А уже наладил свою жизнь, выучился, работает!» — подумал Ларик с завистью. Он распрямился на сиденье и вытянул затекшие ноги. Таксист все рассказывал про убитого диспетчера. Трое детей, младшему три года, среднему пять с половиной…
— Да, да! — Ларик кивнул ему в зеркале и прикрыл тяжелые веки.
«Нет, все-таки возьму сыну частного адвоката. В последний раз, но возьму!» — подумал он.

 

МСТИТЕЛИ

Если вы меня спросите: «Разве не нужно на зло отвечать добром?», я вам отвечу: «Кто вы? Мать Тереза?» Все утро мы сидим на крыльце — я, Лука, Малком, Диана и Мирский и думаем, каким способом убить папашу нашего друга Галилео. Мы, это — шестеро «Неразлучных», в числе которых и Галилео, но с той разницей, что сегодня его с нами нет. А началось это так: объявился какой-то непонятный отец и отсудил Галилео, и его и брата забрали у матери, и теперь он должен жить с этим отцом, которого никто из нас ни разу в жизни не видел.
— И который его ненавидит! — говорит Лука.
Это у него на крыльце мы сидим, дожидаясь пока Лукина мама, которую зовут Романа, вынесет нам шоколадное молоко. Она обещала уже час назад.
— Вы знаете, что он еще придумал? — продолжает Лука. — Он отобрал у Галилео телефон и компьютер и собирается послать его в другую школу! И с нами он тоже не даст ему видеться. Ты уже придумал, Малком?
Малком был первым, кто узнал про новость и сказал нам. Но Малком при всех его достоинствах не Эйнштейн:
— Влезем по пожарной лестнице, — отмахиваясь от комаров, говорит Малком, — разобьем окно и, когда этот отец войдет, толкнем на него шкаф!..

Он смотрит на нас и, как всегда, когда он вдохновлен, его кривые зубы выступают из-под верхней губы.
— Если мы разобьем окно, то полиция поймет, что в доме кто-то был! К тому же, откуда тебе известно, что у него есть шкаф?
— Придумай что-нибудь получше! — яростно отвечает Малком.
Он обижен и не смотрит на Луку. Но, надо отдать Малкому должное, он быстро справляется со своими чувствами, или это одно чувство, я даже не знаю.
— Может быть, ты и прав — говорит он. — Тогда — план «Би»! Находим какого-нибудь трехлетку, сажаем за руль и сами садимся рядом с ним. Когда этот отец подойдет к дому, мы выедем из-за поворота и — бац, прямо на него. Потом выскочим из машины, и — все, пусть ищут ветра в поле!
От счастья, что он придумал такое, он морщит нос.
— А что с трехлеткой будет? Ты подумал? — спрашивает Лука.
— Ничего с ним не будет, ему же только три года!
Хотя план с машиной нам кажется более продуктивным, чем со шкафом, но и в нем мы видим явные недостатки.
— Трехлетних тоже судят! — говорю я Малкому, потому что я сам видел по телевизору такой сюжет.
— Не может быть! Я не верю!
— Джон прав, — заступается за меня Мирский. — Им дают условный срок, а потом, когда им исполняется восемнадцать лет, их сажают в тюрьму!
— Не дают! — упрямится Малком.
Но Малком знает, что кто-кто, а Мирский не из тех людей, которые болтают лишь бы что. Мирский все знает достоверно от отца-адвоката.
— Не говори отцу про наши планы! — просит Малком, — адвокаты и полиция всегда заодно!
Мирский разводит руками:
— Я — похож на идиота? И вообще, ты не знаешь моего отца! Он ни за что не скажет полиции. Он полицию презирает за то, что у них умственный коэффициент низкий.
— Какой низкий? — интересуемся мы все.
— Ниже, чем у многих детей. Точно ниже, чем у брата Галилео.
Тут мы все вспоминаем, что у Галилео есть младший брат Раф.
— И его тоже отдали отцу? — спрашивает Диана у Малкома.
Диана — единственная девочка среди «Неразлучных», она занимается тхэквондо и может ногой дать в голову кому угодно.
Малком кивает, и Диана вспыхивает от возмущения, и глаза у нее — на мокром месте. У девчонок всегда так, даже у тхэквондисток, они сначала должны поплакать. Мы даем ей время.
— Все это ерунда — шкафы, машина… Mes enfents, чего вы начитались? Старых детективов? — спрашивает Мирский, возводя глаза к небу. — Я вот предлагаю отравить его к чертям собачьим.
Мы все смотрим на него с уважением и немного с ужасом, а он продолжает:
— Это — железный вариант! Я точно вам говорю! Послушайте взрослого человека!
Мирский, действительно, старше нас почти на год, потому что он родился в декабре и из-за это не смог пойти в школу со своими одногодками. У Мирского уже на зубах пластинки, которые он все время ощупывает языком. Он тоже хочет быть адвокатом, и для этого ему нужна полноценная внешность. Но пока что у него из-за этих поблескивающих во рту пластинок внешность почти дьявольская.
— Да, отравить! — киваем мы. — Только чем? Крысиным ядом?
— Ни в коем случае!
— А чем?
— Ртутью!
— Ртутью?
Мирский важно кивает:
— В батарейках! Мы купим в аптеке десять штук батареек и вытащим из них ртуть. Comprenez?
— Не понимаю, как ты потом эту ртуть подольешь ему, — честно отвечаю я.
— Очень даже просто! Где его папаша обедает? Я устроюсь туда официантом, каждый день буду добавлять ему в еду по десять миллиграммов ртути. Никто ничего не заметит, потому что я буду это делать очень постепенно.
У Мирского очки, в которых я вижу наши уменьшенные отражения.
— Постепенно! Надо долго ждать?
— Надо. Зато так отравили Наполеона.
Я смотрю на Диану. У Дианы, как у всех девчонок, глубокий эмоциональный мир, но я знаю, что когда она его переборет, то тогда она придумает что-нибудь почище ртути.
— Зато ртутью — это гарантированная смерть! — не сдается Мирский.
В этот момент мисс Романа наконец выходит на крыльцо; в руках у нее поднос с обещанным горячим шоколадом и бутылкой пенящихся сливок. Она очень добрая, эта мисс Романа, и не жалеет для нас ничего. Она разрешает нам класть в шоколадное молоко столько сахара, сколько мы хотим, и сливки она тоже не забирает. Она оставляет всю бутылку на крыльце, и мы по очереди навинчиваем на шоколад большие шапки сливок. Моя — больше других. Я пытаюсь думать, но направление моих мыслей мне самому непонятно. Я думаю почему-то об этом неизвестном мне отце Галилео: что вообще о нем известно?
— Вам дать трубочки? — спрашивает мисс Романа, возвращаясь с пакетом в руках. Я беру одну, машинально киваю и продолжаю думать.
Все остальные тоже думают, кто о чем.
— Что это вы сегодня такие тихие? — спрашивает мисс Романа и смотрит на Луку.
В любой другой день мы бы уже карабкались на стену, которая отделяет дом Луки от соседнего дома, где живут какие-то муж с женой. Эта очень высокая стена сложена из плит. Их, наверное, навезли из каменоломни, где работает муж.
Мысль о каменоломне внезапно дает мне идею помощнее той, что была и у Малкома, который не Эйнштейн, и даже у Мирского.
Когда мисс Романа уходит докармливать завтраком младешго брата Луки, я делюсь своим планом:
— Сделаем так: Галилео попросится посмотреть каменоломню, там они будут есть ланч, и Галилео даст ему заготовленное нами снотворное, и, когда он заснет, мы оттащим его к каменоломне. Во сне человек хоть раз да поворачивается на другой бок!
Я и демонстрирую свою мысль. Для этого я кладу пену на край стакана и жду, пока она скатится в него. Потом я начинаю на нее дуть сбоку, но проклятая пена только колышется и не хочет падать в стакан. И к тому же, я еще не до конца объяснил им, что означает моя демонстрация, поэтому они перестают обращать на меня внимание и опять начинают говорить о ртути и о том, как сделать так, чтобы Мирскому устроиться в этот ресторан. Диана поднимается с крыльца и отдергивает шорты. Сзади на ногах у нее две красные полоски, следы от ступеньки, на которой она сидела. Она смотрит на нас, а мы смотрим на ее ноги:
— Что? — говорит она.
Малком краснеет, как рак:
— Ничего, — отвечает он, выставляя вперед свои зубы.
— Я вот что хотела бы выяснить, — с вызовом говорит Диана, и по лицу ее видно, что она еще не переборола свой эмоциональный мир. — Что она такое сделала, что Галилео должен жить с этим отцом?
Под «она» — мы сразу это понимаем — Диана подразумевает мать Галилео, Франциску. Это резонный вопрос, на который у нас нет ответа. Но, с другой стороны, нам безразлично, что сделала мать Галилео, потому что, что бы она ни сделала, мы на ее стороне. Она всегда подбирает нас во дворе школы. У других родителей твердые принципы. Они постоянно твердят нам об обязанности учеников быть собранными и не опаздывать на школьный автобус. «Это — ваша проблема, если вы опоздали!» — говорят они. Но мать Галилео плевать хотела на все эти дурацкие принципы и на все, что думают другие родители и учителя. Она запросто открывает все три двери, и мы залазим в ее черный вэн, где в жару работает кондиционер, и потом она развозит нас по домам. Так что Франциска, с нашей точки зрения, в полном порядке. К тому же она — такая красивая! У нее белые волосы, которые она оставляет распущенными. И она всегда носит белые платья и не плачет, как моя мать, когда я поздно прихожу домой.
— Не исключено, что она курит марихуану или употребляет какие-нибудь другие наркотики! — говорит Мирский и объясняет, что у тех матерей, которые употребляют наркотики, отбирают детей.
От отца-адвоката Мирский наслышан про все эти вещи. Но, как я уже и сказал, нам все равно! Франциска любит Галилео и Рафа. Хотите доказательств? Пожалуйста! Она всегда с ними по выходным, и они не должны тратить время на всякие дурацкие клубы, в которые наши скучные родители запихивают нас, чтобы избавиться от нашего присутствия: и все это происходит под предлогом того, что в клубах мы повышаем свой умственный коэффициент. Сегодня, слава Богу, праздник, и все эти клубы закрыты, и закрыта математическая школа, в которую я должен ходить по воскресеньям. Но у меня только один нормальный выходной, а у Галилео это норма жизни. Так что пусть она хоть трижды будет наркоманкой, а отец, наоборот, будет примерным отцом, но мы — или по крайней мере я — собираемся ему мстить, пока он не отпустит Галилео на свободу.
— Вряд ли она наркоманка — говорит Лука, вспомнив что-то. — Нет, она сто процентов не наркоманка!
— Откуда ты знаешь? — спрашиваем мы.
Действительно, откуда у него вдруг взялись такие сведения?
— Потому что иначе ее бы уволили с работы!
— А где она работает? — спрашивает Диана, и видно, как ей хочется, чтобы мама Галилео осталась идеальной, какой она была до сих пор. По крайней мере в наших глазах.
— Она работает в компании, которая продает изометрическую технику! — отвечает Лука, ковыряя палкой землю.
— Ну?
— Ее, когда она ездит за границу, проверяют на наркотики. Кровь берут и там всякое разное… И еще их просто проверяют каждые два месяца! Галилео мне сам рассказывал!
— Тогда у них нет никаких прав забирать Галилео у нее! — говорит Диана. — Я, кстати, знаю, почему он это делает.
— Почему? — спрашиваем мы.
— Потому что он хочет отомстить ей!
— Я думал, что за компьютер! За то, что Галилео хакнул его компьютер! — орет Малком.
Мы все задумываемся над этим новым байтом информации. Тут надо сказать, что мы все знаем главную гениальность Галилео, а именно, что Галилео — великий хакер. Он знал все про компьютеры задолго до всех нас. В третьем классе на уроке программирования он спросил учителя, когда мы будем проходить «джаву», и, когда мистер Хэнкс сказал, что мы не будем изучать ничего такого, Галилео сказал, что он тогда сам выучит. Потом Галилео научился строить веб-сайты, и в четвертом классе благодаря ему мы уже имели веб-сайт, где могли делать очень мощные вещи.
— Так что можно сделать сейчас, чтобы связаться с ним?
Лука обращает вопрос ко всем нам, чтобы мы встряхнулись, а то нас уже разморило от жары и шоколада. Но даже Малком, который дольше всех знает Галилео, практически с детского сада, не знает, как это можно устроить. Он жует свою трубочку передними зубами, которые у него, в отличие от Мирского, останутся кривыми, потому что у его родителей нет денег. Малком это даже не скрывает, он собирается пробиться и им помогать. И вообще, если из кто-то из нас заслуживает имени «герой», так это наш Малком, и я уже жалею о том, что говорил, что он не Эйнштейн. Так что забудьте.
Диана начинает бить ногой в дерево. Она это делает не хуже Брюса Ли. Дерево уже немного качается, и тень от его веток пробегает по нашим лицам. И без Галилео это воскресенье — не воскресенье, а черт знает что… И Диана, хотя она и настоящий томбой и всегда первая придумывает что-нибудь по-настоящему смелое, тоже ведет себя странно, как обычная девчонка из класса. Какая-нибудь Эмили или Лиса. С этими мы вообще не водимся.
Но я знаю, почему она такая эмоциональная сегодня и почему вместо того, чтобы думать о том, как убить отца Галилео, она бьет ногой по дереву. Это потому, что у нее самой дурацкий отец, который однажды, когда он уже не жил с ними, залез в окно и угрожал матери ножом. Из-за него Диана и стала заниматься тхэквондо, чтобы, когда он еще раз захочет залезть в окно, дать ему ногой в голову.
— Я знаю, кажется, как найти его адрес, — внезапно говорит Диана, когда мы меньше всего чего-то от нее ожидаем.
— Как?
Она объясняет нам, и мы поражаемся, как это сами не додумались. А ведь все тривиально: в компьютере, на школьном портале, где имеются все адреса и имейлы, есть наверняка как запасной адрес отца Галилео.
Лука тут же бежит к компьютеру, а мы меж тем начинаем искать наши телефоны, чтобы позвонить родителям и сообщить, что мы задерживаемся.
— Что мне ему сказать? — спрашивает Мирский, у которого меньше всего получается врать спонтанно.
— Что мы идем в кино. А ты чего не звонишь? — спрашивает Малком у Дианы.
— Я не могу сегодня.
Потом приходит Лука, и по его похоронному виду мы понимаем, что он ничего не нашел.
— Там только адрес матери, — вздыхает Лука, снова садясь на крыльцо и беря в руку палку.
Потом Мирский прячет телефон в карман и сообщает нам, что и он не может, потому что идет с родителями в театр. Это тоже нас изрядно удручает. Мирский — наш аналитик и при этом еще физически силен. По воскресеньям эти муж с женой обычно отсутствуют, и мы у них берем бревна и доски для строительства нашего дома. Дом мы строим в лесу, неподалеку от озера.
Потом Мирский уходит, и Диана тоже, а мы залазим на кучу бревен. Сохранять равновесие на куче бревен трудно. Без Галилео это все неинтересно. И без Мирского тоже. Я не говорю уже про Диану, которая вообще может это делать на одной ноге.
Очень скоро Малком, Лука и я возвращаемся на крыльцо. Младший брат Луки Зеен уже поел, и можно идти гулять. В руке у Зеена пакет с новым воздушным змеем, которого он хочет запустить прямо здесь, во дворе. Это глупо, потому что вокруг дома полно деревьев, и любому из нас понятно, что первое, что змей сделает, это полетит прямо на дерево, где и останется.
— Подожди, — говорит Лука брату, — давай пойдем в другое место!
— В какое? — спрашивает Зеен, расчесывая пальцами бахрому змея, и видно, что ему не терпится его запустить.
— Давай пойдем на холм!
Зеен, надо отдать ему должное, понимает, что Лука прав. Он хоть он и младше нас, но у него на редкость высокий умственный коэффициент. Почти такой же высокий, как у младшего брата Галилео, которого мы все знаем. По дороге в парк я думаю об этих двух младших братьях, и мне становится жалко брата Галилео, у которого такая сложная жизнь. Еще чуть-чуть и я тоже расплачусь, как Диана. Но мне нельзя. Я против того, чтобы наши эмоции пробивались наружу. К тому же жизнь меня научила, что когда кого-то жалеешь, то этим делаешь человеку только хуже, он тогда может даже заболеть от твоей жалости. Поэтому я начинаю думать и думаю так бешено, что у меня начинает потеть голова. И вдруг меня осеняет.
— Стоп! Зеен учится с братом Галилео! — говорю я Луке.
Он смотрит на меня, и в глазах его начинают мигать лампочки. Не знаю, как он это делает. Он очень интересный, этот Лука.
— Эй, Зеен, — говорит он.
— Что? — спрашивает тот, но не оборачивается.
— Подожди! Ты знаешь, где живет отец Рафа?
Продолжая идти впереди нас, Зеен говорит, что знает.
— Эй, Зеен, а ты не хочешь, чтобы мы встретились с Рафом, чтобы вы вместе запустили этого змея?
Это, надо отдать должное, Лука здорово придумал. У нас с Лукой всегда так, вместе мы находим выход из любого положения.
— Хочу, — говорит Зеен и наконец-то останавливается.
— Тогда скажи его адрес.
— Я не знаю, — говорит Зеен.
— Тьфу ты! Ты же сказал, что знаешь? — говорит Лука и смотрит на нас.
— Я знаю только зрительно, — говорит Зеен.
Мы подходим к нему и в три голоса начинаем его убеждать, чтобы он показал туда дорогу:
Он в ответ говорит, что знает только, как туда проехать на машине.
— На машине! — кричим мы. — При чем здесь машина?
В этот момент нам, по правде говоря, хочется его убить.
— Ну ладно. А если на машине, то как? — спрашивает Лука, подмигивая нам.
— Надо выехать на хайвэй, — говорит Зеен, размахивая змеем, как мечом, — доехать до развилки на аптеку, потом повернуть направо, потом будет мост, за ним еще Данкин Донатс, и там надо снова направо. — Он еще продолжает говорить и говорит, пока мы не перестаем понимать.
У него на редкость мощная память, у этого семилетки.
— Ты думаешь, он будет дома? — останавливает его Лука, и Зеен пожимает плечами.
— Они могли уехать куда-нибудь, — сдается Малком.
— Лучше потерпеть до завтра, — соглашаюсь я.

На холме мы сидим: я и Малком, и настроение у нас, как в болоте вода. В стороне Лука держит палку, и Зеен бежит по холму со змеем. Когда змей поднимается в воздух — а он это делает очень стремительно и красиво — мы тоже встаем с травы.
— Ты будешь строить? — спрашиваю я Малкома.
Он кивает. Потом я подзываю Луку:
— Будешь строить?
— А Зеен?
— А что Зеен?
— Его нельзя здесь оставлять одного, ему только семь лет.
Он прав: мы должны подождать, пока Зеен не наиграется со змеем, а потом уже мы вместе с ним пойдем в лес.
— Из чего мы будем строить сегодня? — спрашивает Малком.
И Лука тоже смотрит на меня.
Действительно, когда нас только трое плюс Зеен, мы не много настроим.
— У меня есть две сигареты, — говорит Малком. — Хотите?
— Давай, — говорит Лука.
Малком достает две смятые сигареты, которые он прятал во внутреннем кармане куртки. Спички, разумеется, сразу гаснут, потому что на холме ветер. Малком показывает, как нужно зажигать спички под курткой. Они становятся ко мне спиной, Малком оттопыривает куртку, и я еще сбоку загораживаю его от ветра.
Лука курит свою сигарету, растопырив пальцы и выдувая из носа дым в две струи. Малком смотрит на него и начинает пускать кольца. Тут ему нет равных, он большой мастер в этом деле, и это хорошо, потому что жизнь у Малкома, как я уже объяснил, не самая легкая. Его родители работают в прачечной, и, поскольку они иммигранты, им мало платят.
— А пол и крышу мы тоже будем делать? — спрашивает Малком, затягиваясь так, что у него из глаз начинают брызгать слезы.
— Ну да, — говорю я.
Вообще-то идея с домом изначально принадлежала мне, поэтому с моим мнением считаются. Но сейчас друзьям лень. Я это вижу, и мне тоже становится все равно. Докурив, мы снова сосредоточились на плане мести.
— Давайте еще придумаем? — просит Малком.
— Можно и не убивать этого отца! — говорю я вдруг.
Я сам не ожидал, что скажу такое, и теперь мне надо выпутываться.
— Не убивать? — возмущается Малком, и Лука тоже смотрит на меня с удивлением.
— Зачем его убивать? Пусть живет. Кто сказал, что он такой же негодяй, как отец Дианы?
Малком пожимает плечами:
— Мать Галилео сказала. И он сам мне говорил.
— Галилео не будет в обиде, если мы не убьем его отца, а только припугнем! — говорю я солидно. — К тому же, если мы достроим дом, то Галилео сможет жить в нем, когда отец ему надоест.
— Он же будет за ним шпионить!
— Не будет! — говорю я. — Он же будет на работе!
— Откуда ты знаешь? — спрашивают они.
— Оттуда, что теперь, когда у него Галилео и Раф, ему надо много работать. И вообще он ведь тоже был когда-то ребенком!
— Откуда ты знаешь?
— Все были когда-то детьми! — отвечаю я этим тугодумам.

Об авторе:
Катя Капович — автор поэтических книг «День Ангела и Ночь» (удостоена премии «Апотропос»), «Суфлер», «Прощание с шестикрылыми» и «Перекур». Публиковалась в журналаx «Знамя», «Новый мир», «Звезда», «Арион», «Новый Журнал», «Постскриптум», «Нева», «Время и мы», «22» и др. Стихи на английском языке выходили в литературной периодике, включая London Review of Books, Ploughshares, Harvard Review, The Antioch Review, The American Scholar, The Antigonish Review, The Massachusetts Review, Press, Slate, Salamander, Leviathan Review и др. В 2001–2002 году получила национальную литературную премию Библиотеки Конгресса за книгу английских стихов «Gogol in Rome». Живет в Бостоне (США), работает редактором англоязычного поэтического журнала Fulcrum.

рейтинг:
0
 
(0)
Количество просмотров: 3198 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode


петли trx купить, тренажер.