шо нового

О КАНДИДАТСКОЙ ДИССЕРТАЦИИ ПО ДЖОЙСУ
 
21:05/02.12.2015

Андрей Краснящих (Харьков)




О КАНДИДАТСКОЙ ДИССЕРТАЦИИ ПО ДЖОЙСУ

«Никогда не следует надевать свои лучшие брюки,
 когда идёшь отстаивать свободу и истину».
Г. Ибсен, «Враг народа»

«Но у тебя есть дела поважней, даже
если говорить об одном «Улиссе».
Франц Кафка — Максу Броду

Аспиранты и соискатели, заклинаю вас: мойте батареи хотя бы раз в год. Вы не представляете, сколько там скапливается обычного неметафизического говна. Разве сложно один раз в год, в июле, остаться дома, чтобы, взяв пластмассовое ведро и тряпочку из бывших трусов (у вас же много бывших трусов, аспиранты), и макая одно в другое, вымыть ту сторону батареи, куда уже давно не заглядывали ни наука, ни искусство, ни добро, ни зло.
О том, насколько гениальны ваши диссертации, мне через сто лет расскажут внуки, а я им расскажу, что ваши чайные ложки были чернее ваших чёрных душ, отвергнутых адом ещё до вашей смерти. Да, господа учёные, ебитесь с кем попало, убивайте друг друга на научных дуэлях и просто так — кухонным ножом, ядом, голыми руками, — сидите в дурдомах, разбрасывайте своих детей по городам без людей и названий, но, пожалуйста, вытирайте пыль и мойте чашки — это самое главное, это закон нашей жизни и смерти.
Настоящий учёный — это тот, у кого работающий унитаз и чистые стёкла в книжных шкафах, тот, у кого тараканы бегают только в голове. Тот, у кого всегда чем-нибудь воняет и никогда ничего не работает, — не учёный. Ты выбрил подмышки, выщипал волосы из носа и накрасил ногти, но этого ещё мало для того, чтобы тебя считали научным работником. Ты делаешь над собой усилие, второе, много, много усилий, и вот все звёзды, что когда-то светили самим себе и никому, собираются в твоей голове и светят только тебе одному и всем. Это наступило Время Пэ — время таких, как ты. Ты знаешь, что это значит, ты готов к нему: у тебя в одной руке пластиковое ведёрко с чуть тёплой (не горячей!) водой и ярко-красная тряпочка из бывших трусов в другой. Это твои орудия труда, аспирант. У шофёров есть баранка, то есть руль, у строителей и франкмасонов — кирка и мастерок; у птицы — крылья; у любовника — хуй, у тебя есть ведёрко и тряпочка. Не умирай, аспирант! — мир ждёт твоих подвигов, он затаился в уголке рядом с паутиной — видишь? — и смотрит на тебя глазами самки-паука. Приступай. Все настоящие учёные мыли батареи: и Спиноза, и Кант, и даже Платон, ещё в то время, когда батарей не было. Только не торопись, пожалуйста, пусть всё будет по-честному, по-настоящему. Пускай твои батареи станут самыми чистыми, самыми белыми на свете батареями. Чтобы, когда к тебе придут весёлые гости или весёлый я, мы могли бы всё увидеть своими глазами и сказать: «Ого!»
Я люблю мыть. Люблю посуду, окна, стёкла книжных полок, люстры, шкафы и шкафчики, шторочку в ванной, кафель балконов (и батареи? — и батареи!). Мытьё — это мой секс. Сексом может быть всё, что угодно: путешествия, волейбол, хорошая погода, лакировка ногтей, сон до десяти утра, раскладывание вещей по коробочкам, поиск смысла жизни, мелкое воровство. Секс не имеет ничего общего с призванием и удовольствием — это совершенно разные вещи. Для шестидесятишестилетнего профессора Михайлова секс — это огромная аудитория, следящая за его, профессора Михайлова, полётом мысли, призвание — карьера, удовольствие — деньги. Для моего знакомого двенадцатилетнего пса-спаниеля секс — это когда все дома, каждый в своей комнате и никто никуда не уходит, призвание — плаванье, удовольствие — еда, любая. Я понятно излагаю? Секс — это одно, призвание — другое, удовольствие — третье. Рай, ад, чистилище. Или — тезис, антитезис, синтез. Или — красота, добро, истина. Или — детство, зрелость, старость. Или — Бог Отец, Бог Сын, Бог Святой Дух. Или — разум, сердце, душа. Или — нейтрон, позитрон, электрон. Или — Иисус Христос, Карл Маркс, Зигмунд Фрейд. Или — духовное, социальное, биологическое. Или — замысел, фабула, стиль. Короче, снятие бинарной оппозиции путём введения медиатора. Примерно об этом была моя кандидатская диссертация по Джойсу. Защищал я её в Днепровском университете.
Если ты житель Украины, то Днепровск для тебя — место особенное. Где-то, но не в Днепровске, ты родился, где-то, но не в Днепровске, тебя принимали в пионеры, где-то, но не в Днепровске, ты оставил первую женщину, и всё равно, где бы тебя ни носило, как далеко бы ты ни убежал, Днепровск появится в твоей жизни и притянет тебя, как большие предметы по ночам притягивают малые, как мысли притягивают другие мысли, как вода притягивает самоубийц. Появившись в твоей жизни один раз, Днепровск придёт снова и снова, и ты, недоумевая, станешь спрашивать себя: это что — судьба, случай, помешательство или просто факт твоей биографии?
Мне повезло больше остальных: в 1997–99 годах я ездил в Днепровск каждую неделю. Красавец автовокзал, трамвай номер один, проспект Гагарина, красавец университет — всё это знакомо мне не понаслышке. Несколько раз я даже оставался в Днепровске ночевать: сидел в кафе, смотрел на девушек, слушал их разговоры и ненавязчивую кафешную музыку, потом возвращался в университетскую гостиницу, четыре из пяти этажей которой были студенческим общежитием, и оставшуюся часть ночи переписывал свои ответы на ещё не заданные вопросы, перелистывал ксерокопии реферативных журналов, курил, выходил на балкон дышать свежим ночным воздухом, который лучше любой кислоты растворяет вздорные, но тем и притягательные идеи и поспешные, кажущиеся как минимум гениальными, выводы, затем снова просматривал свои карандашные заметки на полях белого, вышедшего в трёх томах Джойса, выписывал цитаты и вычёркивал написанное. Утро было добрым: меня ждали люди, неравнодушные ни к Джойсу, ни к тому, что я написал о нём в своей кандидатской диссертации, относящиеся и ко мне, и к Джойсу ревностно, ревниво, так, как будто бы мы с Джойсом были одним человеком и между нами не было ни Эллманна, ни Андерсона, ни Пика, ни Магаланера, ни Гениевой, ни Хоружего, вообще никого. Но мне было двадцать семь и я не хотел быть с Джойсом одним человеком, я хотел самостоятельности, борьбы, мучений, страданий, мне хотелось разнести к чёрту весь мир науки и искусства, хотелось дружбы, а не любви, справедливости, а не взаимности, однозначности, а не великодушия.

Мне шли навстречу, и я получал то, чего хотел, а если и не получал, то только потому, что не желал брать. В какой-то момент, когда поиски истины и справедливости переросли себя и превратились в поиски слова об истине и справедливости, я начал рисовать кардиограммы потока сознания, пытался прочитывать Джойса через Андрея Белого и Бахтина, одно время мне даже казалось, что написанная по-украински диссертация может сказать о Джойсе больше, чем на русском, — меня остановили: «Стоп, готовься к защите», — и мои поездки в Днепровск участились, а Джойс отошёл на второй план. Теперь всё моё время занимали ничего не значащие в обыденной жизни формулировки клопотань, высновкив, посвидчень, заяв, вытягив, особовых лысткив, спыскив, повидомлень, видзывив и видгукив, реэстрацийных и обликовых карток, бюлетенив, протоколив, проектив, видомостэй, супровидных лыстив, стенограм, атэстацийных справ, опысив, ришень, пэрэликив — всего того, что предшествует оголошенню о защите. Всё реже и реже я ночевал в университетской гостинице и всё чаще оставался на ночь у вченого секретаря Ирины Сергеевны Плахто, она недавно защитилась по Стивенсону — если верить Магаланеру, одному из джойсовских предшественников, хотя вопрос этот довольно спорный. Когда заканчивались деньги, а заканчивались они всегда, я обедал у первого оппонента Валентины Фёдоровны Ростовской, доктора наук и корифея отечественного литературоведения, в своё время съевшей не одну собаку на лондонских романтиках и «озёрной школе». А по утрам я мог, как к себе домой, зайти к председателю учёного совета Григорию Ивановичу Кисеву, чтобы застать его до работы и просто так поболтать — о жизни, её цели и смысле — вещах в научном мире если и не обязательных, то неочевидных и факультативных.
Я расслабился и потерял бдительность, границы кастовости в том мире идей, к которому я себя уже причислил, разница между ещё не защитившимся, защитившимся недавно и защитившимися сто лет назад, мне представлялись размытыми, неощущаемыми. Джойс, конечно, никуда не делся — куда бы он делся? — преодолев его в себе как формальную опасность и сделав ему ручкой — гуд бай, май лав, гуд бай, — я решил, что момент перехода уже состоялся, что защита как элемент боя уже позади, а впереди — остаточные явления: лёгкая головная боль, слабое подташнивание, незначительное головокружение от успехов — не более того. И тут я попал.
Подзатыльник — почти забытый и ныне редко востребованный жанр в научной дискуссии и воспитании молодого специалиста. А жаль. Лычки, саечки, поджопники, пинки, щелчки по носу, подножки, грубые щелбаны — все эти повсеместно и широко используемые средства саморегуляции современной научной жизни слаборезультативны, малоэффективны и, в конце концов, ведут к вырождению науки во что-то спортивное и ненаучное, ибо стимулируют работу совсем не тех органов, что отвечают за полёт мысли, величие духа и вдохновенный поиск истины.
Науку двигают не поджопники, а подзатыльники. Что главное в прогрессе? В чём залог непрерывности поиска того верного слова человека о самом себе, слова, в котором каждая новая эпоха отсвечивается в ушедших, но не забытых временах и обществах? — учила меня днепропетровская школа. — В скоординированности того, что было, и того, чего ещё не было, в балансе традиции и новаторства, уважения и дерзости. Если же ты чересчур зарвался и, потеряв равновесие, летишь вперёд, или слишком трусоват, спотыкаешься на ровном месте, всё время оглядываешься, то крепкий, отпущенный рукой мастера подзатыльник — именно то средство, которое поможет тебе мобилизоваться, сконцентрироваться и найти себя в единственно нужном месте и в нужное время. Отпущенный по всем правилам науки о науке подзатыльник ещё никого не убил и не сбил с ног, наоборот — поставил на ноги, простимулировал поиски точки опоры. Мастер, если он мастер, знает, что мозжечок, расположенный в затылочной части мозга, отвечает за поддержание равновесия и координацию движений, положение тела и мышечный тонус.
Через то, о чём я сейчас расскажу, прошли все — без исключения — диссертанты, но ни один из них, и я знаю почему, не признается в этом. Нет силы, которая бы заставила претендента на учёную степень раскрыть рот и рассказать, что с ним было на защите. Он и сам не верит в то, что произошло, думает, что упустил какой-то важный знак, какую-то существенную деталь, объясняющую что к чему и ставящую всё на свои места. Но я защищался дважды, и у меня была возможность сопоставить, сравнить и, наконец, осознать, что общего было в двух моих защитах и почему лишь вторая была успешной.
Конечно, кое-какие проговорки о тайных обрядах можно найти в мемуарной литературе: например, Эмма Герштейн в своих воспоминаниях «Лишняя любовь», опубликованных «Новым миром» в двенадцатой книжке журнала за 1993 год, пишет о том, как ведущий марксистский критик, председатель лермонтовской комиссии В. Я. Кирпотин, в своё время назвавший Джойса и Пруста выродками, на защите кандидатской диссертации М. М. Бахтина заставил его, одноногого, на костылях, отплясывать какой-то дикий народный танец, а все смотрели на это как так и надо. Отдельные упоминания о странных и, на первый взгляд, необъяснимых требованиях учёного совета, складывающиеся в довольно полную картину ритуальных механизмов защиты, можно встретить в автобиографических статьях Ольги Фрейденберг, Арсения Гулыги, Лидии Гинзбург, Вадима Руднева и других. (Гулыга, например, пишет: «волком выл», а Аза Азабековна Тахо-Годи говорит о том, что «я слишком много пила, а мне всё подливали и подливали».) Некоторые любопытные сведения собраны Мирчей Элиаде в книге «Тайные общества: обряды инициации и посвящения» (Gallimard, 1957).
В первый раз от меня вроде многого и не требовалось (как я уже сказал, члены учёного совета были настроены по отношению ко мне доброжелательно, некоторые этого и не скрывали: мама Иры Плахто, профессор и тоже член совета, даже принесла мне на защиту какие-то пирожки, испеченные собственноручно) — всего лишь посчитать количество упоминаний слова «Джойс» на страницах моей диссертации, и только расслабленно-беззаботное настроение, преждевременная уверенность в том, что кого допустили до защиты — тот, считай, уже защитился, и всё самое ужасное позади, остались только формальности, которые не стоят ни моих нервов, ни сил, ни повышенного внимания к происходящему, помешали мне воспринять просьбу председателя совета со всей серьёзностью. Тем более Кисев, обращаясь ко мне, улыбался. Точно так же улыбаясь — вы пошутили, мы тоже посмеялись, — я ответил, что для пересчёта требуется время, наше общее с учёным советом время, которое я не считаю вправе отнимать у уважаемых людей, собравшихся сегодня ради меня, но поскольку вопрос задан, могу ответить, что искомое слово упомянуто в моей работе около двухсот раз.
Откуда мне было тогда знать, что им нужен точный, точнейший, до запятой, ответ, и что всё ими посчитано заранее. Это потом уже, вернувшись в Харьков после провала, я, перепроверив себя семь раз, нашёл нужное число: «двести шесть джойсов», а с прилагательным «джойсовский» и сложным существительным «джойсоведение» — двести семьдесят два.
Убедив себя, что ни двести шесть, ни двести семьдесят два уже не грозят превратиться в другие цифры и что дальнейшее пересчитывание бахтиных, белых и магаланеров и всего того, что неминуемо последует за ними: листьев травы, капель в море, — это уже не просто путь к психозу, это он и есть, я как мог взял себя в руки и со словами «шестнадцать против и ни одного за — это ещё не конец света» стал готовиться к новой защите. Конечно, я сообразил, что дело не в джойсах и не в сговоре против меня, но в чём именно, где зарыт корень зла — не понимал.
Однако подзатыльник сделал своё дело: я взбодрился, сгруппировался и как человек, точно знающий чего он хочет, а главное — чего не хочет, стал на правильную дорогу. В данном случае правильной дорогой было решение держать уши востро и не доверять никому, даже себе, если я опять размякну, и моё чутьё притупится. Мне снова стали сниться хорошие сны — с обычными сюжетами и обычными людьми, которых я знаю и люблю. За полгода от одной защиты до другой я, естественно, не стал другим человеком, но и тех изменений, что произошли во мне, хватило, чтобы не допустить прошлых ошибок. Как говорили в XX веке, не можешь — поможем, не хочешь — заставим: встряска пошла мне на пользу.
За полгода состав учёного совета кардинально поменялся: те, кого я собирался от чистой души простить, выбыли навсегда в неизвестном направлении, остались те, кого я знал лишь по фамилиям и к кому не испытывал никаких чувств, кроме тех, что диссертант обязан испытывать к членам комиссий такого рода, а для новичков я был просто очередным претендентом на степень, ну, может, отличающимся от остальных чересчур настороженным взглядом и подчёркнутой предупредительностью.
Забегая вперёд, сразу скажу, что всю соль процесса я и в этот раз пропустил: на самое важное, то, что впоследствии имело решающее значение, я снова не обратил внимания, хоть и был теперь во всеоружии и готов ко всему. Перед началом защиты, посовещавшись между собой и с диспетчером, мне выделили для банкета — ещё одного, заключительного этапа защиты — чью-то лабораторию: грязную, с настоящими пауками и тараканами, с разбросанными по полу предметами вузовской жизнедеятельности аудиторию средних размеров. И даже посоветовали — детская хитрость, но ведь срабатывает же, срабатывает! — где найти уборщицу: другой корпус, другой город, другая вселенная. Полжизни на поиски уборщицы, полжизни на то, пока она вымоет банкетную лабораторию, и ещё полжизни на сервировку стола — у меня не было в запасе столько жизней, у меня было только полчаса до начала защиты, ну, может быть, плюс ещё пять минут, не больше.
Уборщицу я искать не стал — она потом уже, после защиты и голосования сама пришла на банкет и оказалась очень милой женщиной, читавшей «Дублинцев» и, кажется, «Улисса», но, может, я и путаю: когда всё закончилось, многое перемешалось в моей голове, — а нашёл тряпку, ведро, кран с водой и, не чувствуя себя ни мученицей, ни страстотерпицей: ведь мытьё и уборка — это всего лишь мытьё и уборка, — приступил к своему делу.
Конечно же, я не уложился ни в полчаса, ни в полчаса плюс пять минут, но когда я всё закончил и, снова надев белую рубашку, вошёл в зал заседаний, ни один из ожидавших не упрекнул меня за опоздание, наверное, я всё-таки устал или не успел переключиться с одного на другое, иначе почему не заметил, не прочитал в глазах, смотревших на меня, что всё уже закончилось и можно расходиться по домам даже без банкета. Умный, умный, а дурак — читалось в этих глазах, и это хорошо показано на видеозаписи: я, выступающий с докладом, я, отвечающий на вопросы, я, берегущий репутацию джойсоведа и исследователя глубин, и зал — шестнадцать днепровских хитрецов разного возраста и рода.
Это я сейчас понимаю, что тем самым, чего я ждал и к чему готовился, были тряпка ведро, паук в углу и стайка испуганных тараканов, которых я не убил, но просто выгнал в соседнюю аудиторию, а тогда я рассчитывал на что-то большее и значительное, не исключая ситуаций, унижающих мою честь и достоинство.
Поговорите с теми, кто защищал свою кандидатскую, да и докторскую тоже (хоть это уже совсем другая песня), и, если у них хорошая память, они наверняка припомнят и расскажут вам, как выбегали голяка из кабинета председателя учёного совета или его заместителей, рвали на части свои труды, кривлялись, как дурачки, искали (и до сих пор ищут) философские камни и делали другие жуткие вещи. Расспросите, чего, каких душевных затрат и усилий им это стоило.
Я часто задумываюсь: что, если б ситуация сложилась по-другому, если б от меня потребовали невозможного — луну с неба, вечный двигатель, жизнь моего нерождённого ребёнка, как бы я повёл себя, что бы ответил. Надо ли принимать и исполнять любое требование, которое предъявляется тебе теми, от кого зависит твоё будущее? Я знаю, что однозначного ответа не существует: всё решают конкретные обстоятельства, для одних они ничего не значат, другим ломают жизни, третьи ломают жизни самим себе и никто им в этом не помогает и не мешает. Казалось бы, откуда учёному совету знать, что мытьё для меня не испытание, а удовольствие, точнее — секс, но, с другой стороны, на то совет и учёный, чтобы обо всём знать или хотя бы догадываться, какое кому испытание по плечам. Не исключено также, что грязная лаборатория была не единственной проверкой и остальные я, слишком бдительный, слишком внимательный, слишком осторожничающий, прозевал, как и самую первую, если, конечно, она была первой.
Что же касается конформизма-нонконформизма, пускай эти слова и не были произнесены ни разу, то для меня это одно и то же, вернее — всё, опять же, зависит от конкретных обстоятельств и только от обстоятельств — каждый раз новых, лишь они могут решать, что в данном случае конформизм, а что — его изнанка. Все знают переход между станциями метро «Советская» и «Исторический музей». Над ним написано, что «туда» надо идти по левой лестнице, потому что по правой идут «оттуда». Это очень легко запомнить. Ещё и картинка нарисована: человечек поднимается, человечек спускается. Но не было случая, чтобы кто-то, решив сэкономить время или по каким-либо иным соображениям, не пренебрёг указанием и не пошёл против движения, напролом, вклиниваясь в монолитный поток идущих верной дорогой. И не было случая, чтобы кто-то из потока, воспользовавшись своим правом правого, не бросил на еретика злобный взгляд, не обругал его или не толкнул локтем в бок.
Мне неприятны те, кто заступает мою дорогу и, сбившись со своего пути, мешает мне идти дальше, но ещё больше мне неприятны те, кто шагает со мной плечом и плечу и шипит, брызжет слюной, пинает и без того перепуганных, но не сдающихся и прущих прямо харьковчан и гостей моего города, а потом смотрит мне в лицо, ища в моих глазах одобрения или поддержки.
P. S. У истории есть продолжение. Недавно я получил письмо из Днепровского университета, где говорится о том, что меня — кандидата наук, доцента и так далее — приняли в члены учёного совета, специализирующегося на защите кандидатских диссертаций по специальности «литература зарубежных стран».

иллюстрации: Никита Власов

Об авторе:
Андрей Краснящих
родился в 1970 году в Полтаве. Кандидат филологических наук, доцент кафедры истории зарубежной литературы и классической филологии Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина, сооснователь и соредактор харьковского литературного журнала «©оюз Писателей». Его перу принадлежит следующее: сборник рассказов «Парк культуры и отдыха» (Харьков, 2008; шорт-лист Премии Андрея Белого), публикации в журналах «Новый мир», «Новая Юность», «Искусство кино», «Наш», «Черновик» и др., в переводе на английский ― в «The Literary Review», «The Massachusetts Review», «VICE» (США); газете «НГ ― Ex libris», альманахах «Вавилон», «Фигуры речи», «Абзац», «Новая кожа», коллективных сборниках «Готелі Харкова: Антологія нової харківської літератури», «Харківська Барикада № 2: Антологія сучасної літератури», «Антология странного рассказа», «Предания о наивных праведниках», в интернет-изданиях «Современная русская литература с Вячеславом Курицыным», «Русский Журнал», «TextOnly», «В моей жизни», «Запасник», «Новая реальность», «Vernitskii Literature» и др. Составитель антологий «Київ. Анатомія міста. XIX X XXI…», «Жіночий погляд», «Потяг № 111: Збірка творів письменників Харкова та Львова» и «Аморалка-2». Лауреат республиканского фестиваля современного искусства «Культурные герои — 2002», победитель литературного конкурса «Тенёта-Ринет» (2002), финалист литпремии имени О. Генри «Дары волхвов» (2012) и «Нонконформизм» (2013), литконкурса им. Даниила Хармса (2013), лонг-листер «Русской Премии» (2011, 2012).

рейтинг:
0
 
(0)
Количество просмотров: 3000 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode