шо нового

Крестословица улиц
 
10:58/01.03.2010

МУЗЫКА. ИЮНЬ.

В краю недавно католическом,
да и не так давно придуманном,
с утра на радио классическом
Вивальди чередуют с Шуманом.

Трещат барочные морозы,
у градусника грань истерики,
бельгийской улицей под «Грезы»
летит валькирия на велике.

Но дикий наступает танец
на пятки европейской сказке,
и утро гибнет, как повстанец,
под танком половецкой пляски.

 

* * *
Как в рождественском рассказе —
белый, теплый, восковой —
пограничный город Базель
с петушиной головой.

Там тяжелые, как слезы,
бьют колокола часы,
ходят лодки перевозов,
как вдоль проволоки псы.

Не боясь иконоклазма,
в чаши лья прозрачный яд,
в тихом городе Эразма,
гады странные стоят.
…………………………..
Поезд на вокзале станет.
Свечку на столе зажжём —
и пускай дракон в фонтане
извивается ужом.

А потом задуем пламя,
отделяя ночь от дня,
и забудем, что за нами
наблюдали из огня.

 

* * *
В невнятный полузимний день, когда
яичным солнцем вымазаны стены,
легко любить. И забывать труда
не стоит, как прогуливаться с тенью,

как поднимать блеснувшую орлом
монетку, как потом давить невольно
белесый лед, непрочный на излом,
как делать больно.

 

* * *
Среди старых камней и старинных свобод
ты меня отпускаешь, мой проклятый род,
цепью вымерших предков устало грозя.
Мне обратно нельзя.

Разломилась подтаявшей льдиной страна.
Барабан закрутил паспорта, имена:
этих к финну в науку, тех к хану в орду —
все одно на беду.

Я остался, и вскоре закрылся замок,
я поплыл, как щенок, но прорваться не мог
через кровью и словом очерченный круг
из прапрадеда рук.

Но на срыве, на сломе, в погибельный час
подставлял мне плечо тот, кто шепчет сейчас,
и кошачью лазейку, дыру в облака
открывала рука.

Слушай, ты, кто диктует, когда я горю —
это ты говоришь или я говорю?
Ты мой ангельский брат или сын ты зари? —
отвечай, говори!

Это ты подарил мне брюссельский туман,
серый Гент, белый Базель, зелёный Леман?
Брюгге, Берн ли, Берлин — топором по судьбе…
Что я должен тебе?

Ну и кто, наконец, в обрамлении слёз
римский профиль на аверс Схаарбека нанёс?
Кто нас свёл, подобрал по глазам, по губам —
дух? случайность? судьба?

Кто б ты ни был — спасибо. Моя ли вина
в том, что с А я привык начинать имена?
Род пресёкся. Я выжил. Упала печать.
Можно новый начать.

 

* * *
Галия,
            Вифлеем,
                              Галилея…
всласть лия палестинское «ли»,
из ладоней глотаю, лелея,
эту влагу далекой земли —

тепловатую, легкую, злую.
Для чего — понимаю ли я?
То ли ямки ладоней целую,
то ли имя твое,
                                Галия…

 

РОМАНС О БАБОЧКЕ

Крестословица улиц заполнена светом.
В тупиках дотлевает рассеянный зной.
Нет удачи котам. Нет работы поэтам.
Нет ни капли дождя над нелепой страной.

Но на грузный асфальт две седые собаки
положили тяжелые головы, и
лепит в воздухе бабочка теплые знаки,
невесомые, как поцелуи твои.

 

СТИХИ ДЛЯ МАРИИ

                                              М. Г.
1
Засопели теплые собаки,
засыпают толстые коты,
критики, читаки и писаки —
засыпай же, Машенька, и ты.

Тише ездят разные машины,
газ идти не смеет из плиты,
и цветы не шепчутся в кувшине,
чтобы поскорей заснула ты.

И трамвай на цыпочках обходит
твой квартал по ветке боковой.
Только ангел маленький господень
крыльями шуршит над головой.

2
Я пишу для Марии у кромки протухшей воды,
на обрыве буджакских степей, в двух шагах от беды,
в двух часах от войны, где стреляют на свет и на звук,
в отсиявшей Пальмире, подобной Венере без рук.

Сын понтийской диаспоры, я, полукровка-урод,
русской речи продавший хохляцкую кровь с молоком,
солью полуязычья забивший с младенчества рот,
разрываемый надвое властью родных языков,

для случайной жилички столицы ничейной страны,
государства начальства, советов, поэтов, шпаны,
я в трамваях пишу, а потом, возвратившись в жилье,
я Заступнице Теплой тихонько молюсь за нее,

за московскую Машу, к которой, как ночью к костру,
прихожу, за любимую получужую сестру.

3
Сестричка-Москва, переулков больных узелок,
спасибо за царский подарок, за поздний звонок,
твою аллергию, чаек, диковатую дрожь,
за двери, которые ты вслед за мною запрешь.

Я буду носить тебя синим значком на груди,
но все-таки должен, вдвоем докурив, уходить,
пока твои кольца сжимают не пальцы — виски,
пока меня колют, как пчелы, дверные глазки.

4
В неухоженном доме, где кошка и пес,
и хозяйка, которая прячет глаза,
где как равлик, который отца перерос,
телевизор мне рожки свои показал,
в супергороде — скользком торговом комке
аурелии на среднерусском песке —
мне не жить и не быть, не остаться навек,
не платить виноградом за башни и снег.

Но какая-то точка, какой-то вопрос
остается, слезит, натирает глаза:
этот город, который себя перерос,
его злая нетрезвая спесь и шиза?
Эта женщина? кошка? потертый паркет?
Эти старые кеды? собака? букет?
Мои речи, горячка, неловкая прыть?
Это завтра, которого может не быть.

рейтинг:
5
 
(6)
Количество просмотров: 50463 перепост!

комментариев: 1

  • автор: Виктор Каган
  • e-mail: vekpsypro@hotmail.com

Тот самый - не частый - случай, когда, дочитав подборку, хочешь и будешь читать ещё. Лирика очень хороша, что по нынешним временам и вовсе редкость.

опубликовано: 23:45/20.02.2011
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode