шо нового

Скунскамера (фрагменты из романа)
 
10:58/01.05.2010

Автобусная экскурсия.

- Андрюша? Это - что? – мама трясла перед моим носом школьным дневником. Страницы плавно взлетали и опускались. Вверх – вниз. «Как крылья у птицы,  - зачем-то подумал я, - у которой нет ни головы, ни хвоста».
Это – мой дневник.
Дневник!.. Слово страшное. Особенно если тебе восемь лет, ты учишься во втором классе английской школы, и ты далеко не отличник.
Уж лучше бы был двоечником, раз отличника из тебя не вышло. Двоечнику можно только позавидовать. Ему терять нечего, и он ничего не боится. Тем более своего дневника. А ты боишься. Боишься взглянуть на него, когда рука учительницы выводит оценку. Боишься потом открыть его. Иногда даже боишься к нему прикоснуться. Дневник – твоя совесть, твой грозный судья, твой строгий часовой и неподкупный свидетель твоего позорного преступления. Сюда учительница карающей рукой уверенно ставит оценки. И сюда же размашистым красивым почерком она записывает замечания, которые красным предостерегающим огнем еще долго потом позором горят на странице.
- Я тебя еще раз спрашиваю! – в мамином голосе звучала неумолимая твердость. – Что ты опять вытворил? Ты будешь отвечать или нет?
Я уныло перевел взгляд с дневника на потолок. Люстра над головой с белыми плафонами-столбиками, в которых притаились лампочки, напоминала святящуюся растопыренную пятерню. Будто великан, электрический волшебник пробил огромными пальцами крышу, потом потолок квартиры, чтобы кого-нибудь сцапать.
- Я с тобой разговариваю или с кем?! – повысила голос мама.
- Со мной… - послушно ответил я.
Из коридора послышался металлический стрекот ключа, поворачивающегося в замке.
«Раз, два, три, четыре!» - подсчитал я обреченно.
- Допрыгался! – с торжествующим злорадством объявила мне мама. – Сейчас как миленький все расскажешь.
Мне захотелось умереть. Уже, наверное, в третий или в пятый раз за эту неделю.
Мы услышали, как входная дверь со скрипом отворилась, и в коридоре раздался ласковый голос папы.
- Всем привет!
Видимо, у него было хорошее настроение. От этого мне стало тоскливее и еще больше захотелось умереть.
Мама вышла в коридор встретить отца, а я подошел к окну и принялся разглядывать серое здание негритянского общежития. Там на крыше возле растопыренной антенны возились какие-то люди. Один из них показывал пальцем в сторону площади и что-то объяснял двум другим.
- Ну, как успехи? – отец уже стоял у меня за спиной. Я повернулся. Вид у него был очень бодрый. – Чего это ты тут романтического страдальца изобразил?
- А ты его дневник посмотри, - ехидно подсказала мама.
- Дневник? Давай посмотрим… Что, двойку схватил?
- Посмотри… полюбуйся…
Отец взял со стола дневник и с живым интересом громко прочел:
- ОПЕЗДАЛ В ШКОЛУ! Это как? - повернулся он к маме
-Лёня! Не валяй дурака. У неё такое «о».
- У нее такое «о», - передразнил отец. - А у детей из-за этого «о» всякая фигня в голове. Идиоты ведь.
- Ты дальше, дальше читай!
Папа снова перевёл взгляд на страницу и тут же взорвался резким криком:
- Как ты посмел! Что это такое? Она тут пишет, что ты ругался матом?! Да еще на автобусной экскурсии! Это вместо того, чтобы слушать про наш великий город!
Его голос был таким страшным, что я очень испугался. Я стоял и боялся. Так боялся, что не мог даже плакать. Я чувствовал, что у меня текут слезы и сопли, но был не в силах даже шмыгнуть носом. Хотелось куда-нибудь спрятаться – уже все равно куда, и там на всю жизнь остаться.
- С кем ты сидел в автобусе?! Сейчас же говори!
Я собрался с духом и тускло выдохнул:
- Папа, я не ругался…
- Слушать ничего не желаю! С кем ты сидел?
Мне показалось, что его слова что-то топчут в моей голове.
- Я не ругался… - снова повторил я.
- Тебя в третий раз спрашивают, с кем ты сидел?!
Я какое-то время молчал, едва выдерживая слезящимися глазами его взгляд, а потом тихо выдавил:
- Со Старостиным…
- Ну, все понятно, - заключила мама.

Четвертый урок закончился. Мы, весело шумя, выходили из класса, когда сзади неожиданно раздался резкий окрик нашей учительницы Валентины Степанны:
- Аствацатуров! Останься!
Я остановился и обернулся. Она сидела за своим столом и, слегка опустив голову, смотрела на меня поверх очков. Ее цепкий взгляд словно говорил «да-да, ты-ты». По левую руку от Валентины Степанны стояла Оля Семичастных, отличница и гордость нашего класса. Ее лицо, обычно слегка обиженное, светилось какой-то победой. Я подумал, что Валентина Степанна снова начнет меня ругать за опоздание на политинформацию, и нехотя подошел к столу, приготовившись по новому кругу молчать на ее выматывающие душу бессмысленные вопросы. Но Валентина Степановна, похоже, так сразу разговаривать со мной не собиралась и решила меня чуточку помучить. Она сцепила руки замком, блеснув красным камешком в массивном золотом кольце на толстом пальце, и принялась скептически меня разглядывать. Я уже знал эту ее привычку и не очень испугался. Только переминался с ноги на ногу: очень уж хотелось, чтобы она все сказала и разрешила мне уйти домой. У нее были маленькие настороженные уши, похожие на сушки, и круглое лицо. А сама она казалась мне огромной и жирной.
Я всегда почему-то думал, что она – это кто-то, кто спрятался в ее тело как в берлогу и на всех смотрит сквозь маленькие отверстия для глаз. Эта берлога его, того, кто спрятался, укрывает, и он может делать оттуда все, что захочет, ругаться на кого-нибудь, обзываться: он ничего не боится, потому что до него все равно никто не дотянется.
- А ну давай дневник! – вдруг ошарашила меня Валентина Степанна.
Я не двигался и только смотрел на нее в немом изумлении. Что я такого сделал? Ведь мне уже замечание сегодня написали! Ведь написали же?!
И еще смотрит тут на меня невинными глазками! Гланьте-ка! Пакостник какой!
Оля Семичастных услужливо застрекотала гаденьким смехом. Я, выпятив нижнюю губу, посмотрел на нее исподлобья.
- Ишь, волчонок, еще скалится тут мне!
В классе стояла тишина. Все ребята уже успели разойтись.
- Давай дневник, я кому сказала!? – и она кривыми пальцами цапнула ранец, который я держал в руке. Я послушно поставил его на пол, открыл и принялся перебирать учебники и тетрадки, пока, наконец, не выдернул дневник.
- Еще возится тут мне, - напряженно прошелестела Валентина Степанна. Она распахнула дневник и, немного полюбовавшись им, ласково подытожила:
- Так! Одно замечание, уже, значит есть!
А потом принялась что-то в него писать. Я старался туда не глядеть и скосил глаза на черную классную доску, всю в разводах мела.
- Вот! – Валентина Степанна шлепнула дневником и повернула его ко мне. – Смотри!
Там большими красными буквами было выведено:
«РУГАЛСЯ МАТОМ ВО ВРЕМЯ АВТОБУСНОЙ ЭКСКУРСИИ ПО ЛЕНИНГРАДУ!»
Я глазам своим не верил. Сегодня - понедельник. Про автобусную экскурсию, на которую мы ездили в субботу, я уже успел забыть.
- Позор какой! - с ненавистью говорила тем временем Валентина Степанна. – Ученик второго класса английской школы, - октябренок! - матом ругается!
Я ничего не понимал. Только выдавил с плаксивым отчаянием:
- Я не ругался!
Но Валентина Степанна уже потянулась к тетрадкам.
- Всё, - иди с глаз моих, - сказала она мне уже с усталым спокойствием. – Забирай свой… этот… И чтоб, слышишь! Завтра же! Завтра же твоя мама была у меня!
- Я не ругался, - тихо повторил я, не притрагиваясь к дневнику.
- Нет! – взорвалась Валентина Степанна, отрываясь от тетради, которую она уже успела раскрыть. – Ну, вы подумайте, а? Еще и дерзит!
Ее лицо накалилось гневной краснотой, а глаза за стеклами очков сузились в злобные щели.
- Ну, пожалуйста, Валентина Степанна! -  я еле сдерживал слезы – Ну, пожалуйста…
Оля Семичастных, тяжело вздохнув, безучастно воззрилась в окно.
- Ты сидел рядом со Старостиным?! – гневно спросила Валентина Степанна. Я молча кивнул сквозь слезы. Они текли по моим щекам, и я уже не мог их сдерживать.
- Сидел или нет?!
- Да… - всхлипнул я.
- И что он тебе говорил? – уже спокойно поинтересовалась Валентина Степанна.
Я шмыгнул носом.
- Ты слышишь меня?! – она снова повысила голос. – О чем вы разговаривали?
Мне было очень стыдно, что я расплакался особенно перед этой отличницей. Вот Старостин никогда бы не заплакал. От этой мысли мне еще больше захотелось плакать.
- Мы… - всхлипывал я. – эркуксовода слушали!
- Кого? – нахмурила брови Валентина Степанна.
- Эркуксовода…
- Экскурсовода! Понятно?!
- А потом, а потом… - казалось, в горле у меня вырастает воздушный ком, который мешает говорить. – Потом просто разговаривали.
- Просто разговаривали?! – язвительно повторила Валентина Степанна. – А почему тогда девочки говорят, что вы матом ругались.
- Я не ругал… ся…
- Хватит врать мне тут! А кто тогда ругался?!
Я молчал и растирал слезы по щекам.
- Руки убери от лица! Грязные все! – брезгливо поморщилась Валентина Степановна. – Ну?
- Аствацатуров, может, и не ругался, - встряла вдруг Семичастных и ябедным голосом добавила: - Но они рядом сидели и шептались! А Старостин ему точно матное слово сказал! Я слышала!
- Старостин ругался?! – в упор глядя на меня, спросила Валентина Степанна.
Я молчал.
- Я кого спрашиваю?!
Она выдержала паузу, а потом мечтательно заговорила:
- Ремня бы тебе всыпать! Цацкаются с вами родители неизвестно зачем, вот и разбаловали! В моё время  не так бы с вами поговорили! Ох, не так бы! Все, Аствацатуров, забирай свой дневник и… - она постучала указательным пальцем по столу. – Чтоб мама была завтра у меня!

В пятницу на математике Валентина Степанна с недовольным лицом встала у доски и ледяным тоном спросила нас, помним ли мы, что завтра вместо последних двух уроков – физкультуры и рисования - у нас экскурсия по городу. Кто-то с места ответил, что помним. Валентина Степанна немного оттаяла и продолжила:
- План такой. Слушаем меня внимательно. После второго урока вы идете в столовую, быстро обедаете… Что тебе, Половцева? – вдруг спросила она, увидев, что Аня Половцева дернула вверх руку.
- Валентина Степановна! – Аня Половцева вышла из-за парты, встала по стойке смирно и доложила: - А Ложечников ручкой в меня кидается!
- Ложечников! – побагровев, рявкнула Валентина Степанна.
- Я чего? Я – ничего… - сонно подал голос со своего места Андрей Ложечников. – Чего она ябедничает?
- А ну встань, когда разговариваешь! – скомандовала Валентина Степановна. Ложечников грузно поднялся и недоуменно захлопал глазами.
- Я ее вообще не трогал, Валентина Степанна! Я ручку Тайтурову бросил. У него закончилась. А у меня всегда есть запасная. Просто не докинул и случайно в Половцеву попал.
- У меня ручка закончилась, и мне писать нечем! – пожаловался со своего места кудрявый Тайтуров.
- А ну тихо! – приказала Валентина Степанна. – Сядьте, оба!
Половцева и Ложечников сели на свои места.
- Надо не швыряться, - стала наставлять Валентина Степанна. – А поднять руку и попросить разрешения передать товарищу принадлежность! Понятно?! Сколько раз это можно повторять?! И ты, Тайтуров, допрыгаешься! Смотри у меня!
- А чего я-то? – обиделся Тайтуров.
- И не чевокай тут мне! – обозлилась Валентина Степанна. – Дома надо проверять, хватит ли чернил! Господи! Не дети, а наказание какое-то! Уже забыла, о чем говорила!.. Значит так! Начинаю снова! – предупредила она. – Завтра у вас будет два урока, математика и чтение. Потом на большой перемене вы идете в столовую, быстро обедаете, одеваетесь и организованно выходите на улицу. Там вас будет уже ждать автобус. Я с вами не поеду, – Валентина Степановна сделала ударение на «не» и строго посмотрела на нас поверх очков, словно это мы были виноваты в том, что она не поедет на экскурсию.
- Поедут Лариса Лукинична, мама Кати Булкиной и Алевтина Ивановна, мама Вовы Невенчанного. И чтоб мне не пришлось за вас краснеть, слышите! Чтоб поведение у всех было примерным!
Мы молчали.
Лариса Лукинична возьмет термос с чаем, - со вздохом продолжила Валентина Степанна. Миша Старостин, сидевший рядом со мной, вдруг резко поднял вверх руку и, не дожидаясь разрешения, с места спросил:
- А туалет в автобусе есть?
Не обратив на него внимания и продолжая прерванную речь, Валентина Степанна сообщила:
- Автобусная экскурсия будет длиться примерно полтора часа. Вы ведь знаете, уже не маленькие, туалетов в автобусе не бывает. Поэтому на дорожку не забудьте сходить.
Валентина Степанна взяла паузу, направилась к своему учительскому столу, уселась за него и принялась перелистывать какие-то бумаги.
- Откройте дневники, - буднично сказала она и запишите задание на дом по чтению. На понедельник. Диктую! С большой буквы. Написать дома рассказ на тему. Так… написать… дома… рассказ… на тему… «что нового я узнал о родном городе». Что… нового…. Я узнал… о родном городе… записали? Молодцы! Одну-две страницы.

Когда на следующий день после обеда мы, одевшись, вышли из школы, поторапливаемые встревоженной долговязой мамой Кати Булкиной, нас уже, в самом деле, поджидал автобус. Большой автобус с резко округленной задней частью.
- Организованно идем к автобусу! Идем к автобусу! – громко стрекотала мама Кати Булкиной. – Никто нигде не задерживается! Идем к автобусу! Идем к автобусу!
- Эээх, - разочарованно протянул Юра Тайтуров, который организованно шагал рядом со мной. – Я думал, мы на настоящем автобусе поедем, на Икарусе, а не на львовском.
- Икарусы только иностранцев возют! – пожаловался сзади Мишка Старостин.
- Так нечестно! – обиженно заявил Тайтуров и потряс кулаком. – Чего это их - на Икарусе, а нас - на львовском? Они, что, самые основные, что ли? Слушай, Аствац, как эту маму Булкиной зовут?
- Лариса Лукинична, - подсказал сзади Старостин.
- Раиса Лукинична! – закричал Тайтуров. – Раиса Лукинична!
- Чего тебе? – встревоженно сунула к нам лицо мама Булкиной.
- А почему мы едем не на Икарусе?
- Че-го? – презрительно протянула мама Булкиной. – Шагай давай! – и, с восхищением помотав головой, во всеуслышанье объявила:
- В следующий раз, Тайтуров, персонально для тебя закажем Икарус!
- Дура она! – шепнул мне Старостин.
Автобус тем временем начал утробно рычать, намекая, что нам уже пора в него забираться. Тут я вспомнил, что мама мне утром говорила, чтобы я ни в коем случае не садился сзади, иначе укачает и будет тошнить. Но когда я вошел в автобус, то увидел, что все передние сиденья уже заняты одноклассниками. Попросить уступить место мне даже как-то не пришло в голову. В автобусе было душно. Пахло сигаретами и бензином. Я уселся позади всех, и тут же ко мне присоседился Старостин.
В проходе вдруг выросла длинная тощая фигура незнакомой женщины. Я и не заметил ее, когда вошел в автобус. Она что-то начала говорить, но было не разобрать. Звук мотора заглушал ее голос, почему-то жалостливый, и до нас долетали только отдельные слова, которые никак не собирались в осмысленные предложения.
…Город-герой… подвиг ленинградцев… Петр первый… Ленин… Сергей Мироныч Киров… Нева…
Автобус, наконец, тронулся. Друг за другом сначала медленно, а потом все быстрее потянулись дома и деревья, покрытые желтеющей листвой. Я очень боялся, что меня стошнит, и сидел смирно, напрягшись всем телом, разглядывая то меняющиеся за окном картины, то отломанную ручку на сиденье прямо передо мной. На разговаривавшую тетку я внимания не обращал, тем более что ее было совсем не слышно. Казалось, что автобус движется густыми рывками: то быстро поедет, потянув мое тело вперед, то вдруг резко остановится и откинет его на спинку кресла. Меня мутило. Словно кто-то скрутил мой желудок, стараясь выдавить из него наружу все то, что я съел за обедом. От духоты и спертости воздуха начала кружиться голова. Я не понимал, где мы едем, что мне говорят, и мог думать только об одном. О том, что меня может вырвать. Но тут одна из двух сопровождавших нас мам поднялась со своего места, что-то громко спросила и открыла верхний люк. Мне стало легче. Минут через пять мы остановились и вышли у Финляндского вокзала. Там нам долго рассказывали, как из-за границы приехал Владимир Ильич Ленин и выступал перед рабочими и солдатами на броневике.
Потом мы ехали вдоль Невы к Медному всаднику, и настроение как-то само собой улучшилось. Захотелось с кем-нибудь поговорить. Старостин, сидевший рядом, как будто почувствовал это мое желание. Подмигнув, он полез в портфель, достал оттуда учебник по родной речи и внимательно принялся перелистывать его.
- О, Аствац, зырь!
На картине, куда он тыкал пальцем, была нарисована девочка с косичками в парадной школьной форме, в белом переднике и с пионерским галстуком. Она радостно протягивала огромный букет стоящей перед ней высокой пожилой учительнице. Та смотрела на девочку ласково, и в то же время строго. Старостин с наслаждением разглядывал картинку несколько секунд, а потом вынес неожиданный вердикт:
- Алкоголики!
- Чего? – не понял я. – Какие еще алкоголики?
Я, в самом деле, очень удивился его словам. Учительница и девочка мне не понравились, но они совершенно не были похожи на алкоголиков и пьяниц. Я часто видел пьяниц возле своего дома на площади Мужества. Они всегда размахивали руками, шатались и падали. А эти не делали никаких движений, просто стояли смирно и твердо держались на ногах.
- Сейчас, - пообещал Старостин и зачем-то полез в портфель.
- Ребята! Слева от нас, - услышали мы вдруг сквозь шум голос тетки-экскурсоводши, - Зимний дворец. Здесь жили русские цари. А впереди – Адмиралтейство.
Старостин тем временем извлек из портфеля пенал, открыл его, вынул карандаш и назидательно потряс им у моего носа.
- Только, чур, не смотреть!
- Ладно, - согласился я, хотя меня уже распирало любопытство узнать, что он задумал.
- В окно смотри! – велел Старостин. Я из упрямства не поворачивался. Тогда он, сощурив глаза, сказал:
- Тогда вообще ничего не покажу!
Я, изобразив обиду, молча повернулся к окну и стал разглядывать салатное здание с разукрашенными колоннами и разными фиговинами, которое мы проезжали. Это – Зимний дворец. Здесь жили цари. Ничего интересного. Теперь-то их там нет! Так зачем о них говорить? Мало ли, кто где жил… Можно подумать, людям было очень хорошо, оттого, что в Зимнем дворце жили какие-то цари. Вот Ленин – это я понимаю. Это – совсем другое дело. За такими мыслями украдкой я делал попытки скосить взгляд влево и посмотреть, что же там рисует Старостин в «Родной речи»; он всякий раз угадывал мои намерения и закрывал картинку ладонью.
Наконец он ткнул меня в бок карандашом и смилостивился:
- Теперь можно!
Я стал смотреть.
Картинка, на которой школьница подносила цветок строгой учительнице, сильно изменилась. Теперь обе стояли с огромными оскаленными улыбками, очень страшными. На рукаве у учительницы красовалась повязкой со свастикой. У школьницы под глазом появился большой фингал, а под носом – мохнатые усики, делавшие ее похожей на маленького Гитлера в косичках. При этом учительница держала в руке бутылку, немного наклонив ее горлышком вниз, как бы готовясь налить школьнице, которая вместе с букетом протягивала ей стакан.
- Сейчас нальет! – прокомментировал Старостин и с презрением ткнул рисунок тупым концом карандаша. – Видишь? Алкоголики фашистские... Еще улыбаются.
- Во - гады, - подтвердил я.
Старостин подрисовал девочке-Гитлеру хвост и, полюбовавшись результатом, продекламировал:
- Внимание, внимание!
Говорит Германия!
Сегодня под мостом
Поймали Гитлера с хвостом!
- Тише вы! – спереди в проеме между спинками кресел показалось злое лицо Оли Семичастных. – И так ничего не слышно из-за вас…
- Дура! – огрызнулся в нее Старостин.
Оля внимательно посмотрела на него и спокойно пообещала:
- Ах, так? Я вот все расскажу Валентине Степановне!
- Давай, расскажи! – хмыкнул Старостин. – А ее тут нет. Слышь, Аствац? Она расскажет!
- Все равно, - не сдавалась Оля Семичастных, - Я Ларисе Лукиничне сейчас нажалуюсь!
Но особенной уверенности в ее голосе не было. Она отвернулась и резко откинулась на спинку своего кресла.
- Мишка! – шепнул я Старостину. – А в друг она наябедничает Валентине Степанне.
- Ты что, струсил? – презрительно сощурился Старостин. – Девчонки испугался?
Я пристыжено молчал.
- Струсил-струсил! – поддразнил меня Старостин.
Я отвернулся и стал смотреть в окно. Автобус ехал мимо каких-то домов. По тротуару шла женщина в голубом плаще и катила перед собой белую детскую коляску.
- Струсил! – продолжал дразниться Старостин.
Я не реагировал.
- Струсил… - еще раз повторил Старостин, но уже больше для проформы. Ясно было, что дразниться ему уже надоело.
Тут я увидел из окна знаменитый медного всадника. Увидел и очень обрадовался. Наконец-то что-то знакомое.
 - Мишка, смотри! – позвал я.
- А у нас во дворе, - сказал он, - все уже матом ругаться умеют. Даже детскосадовские и девчонки.
- Ну и что?
- А ты – не умеешь!
- Как это «не умею»? – я тут же забыл о медном всаднике.
Автобус повернул с набережной налево и остановился у тротуара. Нас качнуло.
- Я умею. Я уже давно умею!
- Ты – не умеешь! – вынес приговор Старостин. – Знаешь почему?
- Почему?
- Ты всегда оглядываешься, когда матные слова говоришь.
Старостин посмотрел на меня торжествующе. И он был прав.
Прежде чем сказать плохое слово, я всегда оглядывался, нет ли рядом взрослых. Дома мне строго-настрого запрещали говорить вслух неприличные слова. Сначала их было совсем немного. Первым было слово «жопа», которое я услышал в детском саду. Я спросил у мамы, что оно означает, и мама ужасно рассердилась. Потом постепенно этих слов стало накапливаться все больше и больше. И о каждом я всякий раз докладывал родителям. Пока, наконец, мама не сказала мне, что такие слова никогда ни при ком нельзя произносить. Особенно при девочках. Я еще тогда подумал, это очень несправедливо, что при девочках нельзя, но решил с мамой не спорить, а вслух поинтересовался:
- А при мальчиках можно?
Отец, читавший в кресле газету и слышавший наш разговор, как-то странно кашлянул.
- Ни при ком нельзя! – строго сказала мама. – Но при девочках особенно!
Помню, эта непонятная мамина фраза очень меня удивила. А папа еще добавил с угрозой:
- Понял, что мама сказала? Еще одно такое слово от тебя услышу – ремня получишь!
Так что Старостин попал в самую точку. Я очень редко произносил плохие слова и всегда боялся, что мне попадёт.

Старостин глядел на меня насмешливо и даже стал тихонько напевать, постукивая при этом пальцами по раскрытому учебнику родной речи. Там девочка-Гитлер, оскалившаяся страшной улыбкой, по-прежнему протягивала учительнице-фашистке стакан вместе с пышным букетом, словно говоря: «Я тебе – цветы, а ты мне за это, будь уж добра – налей». Я решил прибегнуть к испытанному способу – не обращать на Старостина внимания. Отвернулся к окну и принялся разглядывать медного всадника, как будто он и в самом деле был мне интересен.
Гул мотора замолк, и в автобусе вдруг неожиданно воцарилась тишина. Теперь даже можно было слышать тетку-экскурсоводшу. Она своим жалобным смешным голосом рассказывала про Петра Первого, про победу над Швецией, про окно в Европу. Я ее внимательно слушал и даже обрадовался, узнав, что Петр Первый, оказывается, победил злого чешского короля. Или шведского? Неприятно было то, что конь раздавил копытом змею. Мне ее стало жалко. И еще у Петра Первого понравилась вытянутая вперед рука и растопыренные пальцы. Совсем как у певца Муслима Магомаева, когда он про «малую землю» поет, сказал я потом дома родителям, и они почему-то долго смеялись.
- Аствац! – позвал меня Старостин. Я не реагировал. – Слышь, Аствац! Смотри, чего покажу!
Я повернулся к Старостину.
- Вот, меня во дворе научили…
Он сложил вместе ладони и растопырил пальцы.
- Зырь сюда! – кивнул он в промежуток между указательными и средними пальцами.
Я посмотрел.
- Знаешь, что это? – спросил он хитро.
- Не знаю…
- Не знаешь?
- Ну, это… наверное, два седла?
- Сам ты два седла! – рассердился Старостин. Он приблизил лицо к моему уху и громко шепнул:
- Это – женский хуй!
- Чего? – спросил я.
- Женский хуй! – уверенно повторил Старостин и убрал руки.
Потом тревожно спросил:
- Будешь еще смотреть?
- Я! Я – буду! – снова повернулась к нам с переднего сиденья Оля Семичастных.
- Миша, - сказал я строго. – При девочках это нельзя!
- Чего нельзя? Чего нельзя? – застрекотала Оля Семичастных. – Я уже все слышала.
Старостин заговорщицки мне подмигнул:
- Показать ей?
- При девочках это нельзя! – повторил я, как меня учила мама.
- Мы тебе, Семичастных, не покажем! – важно объявил Старостин. – Ты – ябеда. Все вы ябеды-отличницы – фашистские алкоголики. Правда, Аствац?
Я серьезно кивнул.
- Ах, так?! Ну и не надо! – она дернула руку вверх, поднялась со своего места и объявила на весь автобус: - А Старостин и Аствацатуров болтают!
- Мальчики! – жалобно окликнула нас экскурсоводша. Она что-то рассказывала, а теперь прервалась и смотрела в нашу сторону. – Черненький и беленький! Я же просила… Чем вы там занимаетесь?
- Они показывают друг другу! – громко со своего места вмешалась Оля Семичастных.
- Сейчас же прекратите! – потребовала экскурсоводша. – Вы нам мешаете!
Мы со Старостиным притихли и не шевелились.
- А сейчас, - жалостливо объявила экскурсоводша, - мы все дружно выйдем из автобуса и осмотрим памятник Петру Первому.

- Я ведь о чем-то тебя предупреждал! Мы ведь о чем-то, кажется, договорились?! – в голосе папы росла угроза.
- Почему ты опять уселся рядом со Старостиным?! С самым отпетым?!
- Сейчас он скажет, что все места были заняты, - вмешалась мама.
- Как ты посмел?! Что это такое?! – снова зарядил отец. – Что это такое, я спрашиваю?!
- Что «что такое»? – заморгал я.
- Леня, он над нами издевается, по-моему, - заключила мама.
В голове вдруг полыхнуло красным. Изнутри стукнула в лоб теплота. На одну секунду мне показалось, что разлились тяжелые сумерки, хотя в комнате было светло, и над нашими головами горела люстра. Меня внезапно охватило дикое бешенство.
- Я не ругался!! – завопил я, затопал ногами и почувствовал, что из носа потекло. – Надоели вы мне! Фашисты! Ненавижу вас всех!
Я топал ногами и кричал. И сам не разбирал, что кричу. Родители не вмешивались. Только мама неуверенно пыталась взять меня за руки, но я все время вырывался.
- Андрюша, успокойся… - тихо говорила она.
Тут я почувствовал, что очень устал. Я набрал в грудь воздуха и из последних сил закричал:
- Жопа!! Слышите?!! Жопа!!!
А потом закрыл лицо руками и принялся реветь. Родители, стоявшие прямо передо мной, искривились и начали таять, пропитанные моим плачем.
- Вот видишь, - услышал я сквозь собственные всхлипывания укоризненный голос мамы, обращенный в сторону. – Видишь, до чего ты довел ребенка?!
Ей что-то ответили. Мало-помалу мой плач начал стихать.
- Он весь в соплях, - констатировал отец.
- Жопа… - повторил я, уже не очень уверенно.
- Ладно, герой, - смущенно велел папа. – Иди, это… в ванную… умойся.

Через час мы сидели за столом и  обедали. В кухне стоял трескучий запах подгоревшего масла – мама приготовила котлеты. Родители разговаривали о чем-то своем и, казалось, не обращали на меня никакого внимания. И вдруг папа, как будто невзначай, спросил:
- Слушай, красавец. А почему она все-таки тебе замечание вкатила?
Я смутился. До этого момента мне казалось, что все забыли о моем дневнике и о замечании.
- Не знаю, - ответил я. – Дура она…
- Дура-то дура… - со вздохам согласился папа, отправляя в рот кусок котлеты. – Но вот…
- Леня! – вмешалась мама. – Опять ты при ребенке! Теперь он учиться перестанет.
- Я ему перестану! – поднял бровь папа. – Так все-таки… что там у вас произошло?
- Это Старостин ругался! – быстро сказал я. – А замечание написали мне.
- Как всегда… ругался Старостин, замечание написали тебе, потому что ты сидел рядом, развесив уши! – раздраженно заметил папа.
- Леня! Не начинай опять! – вступилась мама и тихо добавила. – Мы же договаривались.
Я обиженно насупился.
- И что же он там такое говорил? – спросил папа.
- Кто?
- Да этот твой Старостин?
- Ругался… - уклончиво сказал я.
- Как ругался?
Я молчал. Почувствовав, что пауза слишком уж затянулась, а родители не отстают и ждут ответа, выдавил, наконец:
- Матное слово.
- Не матное, а матерное! – поправила мама.
- Матерное слово, - повторил я.
- Какое именно? – на лице у мамы появилось любопытство, которое она старательно пыталась спрятать в нахмуренных бровях.
Я молчал.
- Андрюша, - спокойно сказала мама, - нам нужно знать, как все было на самом деле, чтобы потом с Валентиной Степановной разговаривать. Почему из тебя всё нужно клещами вытаскивать?
Я собрался с духом и сказал:
- Женский хуй!
- Что?!! – не поверила мама, и на ее лице, которое старательно изображало суровость, расползлась улыбка.
- Женский хуй! – повторил я, уже увереннее.
Мама с папой переглянулись и прыснули. Отец зачем-то прикрыл рот ладонью.
- Господи, - сказал он слабым голосом сквозь пальцы, - додумались же!
- Еще раз… как ты сказал? – снова спросила мама.
- Вера, хватит! – сердито одернул ее папа, хотя на самом деле было видно, что ему весело.  – Давай сейчас все начнем повторять эти глупости. Ты еще вспомни про «гамму глобулин», про нотки, которые в жопу вводят! Так, чай допил?
Я кивнул.
- Иди тогда займись чем-нибудь. – В чертей своих поиграй. Вечно ты попадаешься!
«Чертями» папа называл моих игрушечных индейцев, которых мне бабушка привезла из-за границы.
- Кстати, - папа потряс рукой, чтобы я не уходил. – Откуда Валентина Степановна-то узнала о ваших… анатомических открытиях?
- Ей Оля Семичастных рассказала.
- Ну, ясное дело, Оля Семичастных. Она – известная сексотка.
- Кто? – не понял я.
- Никто! – отрезала мама. – Иди давай! Кстати, Леня, завтра родительское собрание по этому поводу. Пойдем вместе…
- Тоже мне повод нашли, - скривился папа. – Нет уж, дорогая, топай завтра туда сама и выгораживай своего красавца.

На следующий день после родительского собрания мама вернулась домой поздно.
- Чёрт-те что! Чёрт-те что устроили! – услышали мы с отцом ее сердитый голос из коридора. Я готовил уроки, а папа лежал на диване и читал книгу.
- Леня! – громко позвала мама. – Помоги мне… тут сумки… еда всякая.
- Андрюша! – позвал меня отец. – Иди, помоги маме с сумками, тебе же сказано.
- Леня, я же, кажется, к тебе обратилась? – устало сказала мама, снимая пальто и принимаясь за свои длинные сапоги. – На, Андрюша, поставь на подоконник.
- Ты лучше скажи, что там было на родительском собрании?
Мама справилась уже с сапогами, надела тапки и зашла в комнату. Я отнес тяжелые сумки и взгромоздил их на подоконник. А потом вернулся в комнату и сел за свой стол.
- Охх… - вздохнула мама и опустилась на край дивана. – Я таких идиотов… Так! Андрюша! Выйди, пожалуйста, на кухню и дверь закрой!
- Ну, мама…
- Не «ну, мама», а выйди сейчас же!
Я послушно вылез из-за стола и пошел на кухню, где уселся на табуретку возле раковины поближе к двери, чтобы все слышать. Дверь я за собой, естественно, закрывать не стал. Сделал вид, что забыл.
- Ну, что… - доносился из комнаты тихий мамин голос. – Все, конечно, ругали Старостина. Его мама, кстати, не явилась. Сказали, она вроде работает сутки через трое на каком-то заводе.
- Ну?
- Чего «ну»? Устроили из мухи слона… Особенно эта идиотка, мама Оли Семичастных. Помнишь, она прибежала как-то к Валентине и стала кричать, что она слышала, что, дескать, наш Андрюша учил ее Олю слову «ссать». А Андрюша, как потом, выяснилось, объяснял, зачем только непонятно, этой Оле про сложные цифры, двадцать, тридцать, и говорил, что «дцать» - это сокращенно от десять…
- Ты, Верочка, давай сразу к сути переходи! – перебил ее папа.
- Так вот, значит… Теперь она снова за свое. Встает и при всех так нагло мне заявляет: Старостин и ваш учат детей нецензурным словам! Я ей говорю: «Что значит опять?» С тем ведь случаем разобрались? А она мне так хвастливо: «Ну, ваш-то во второй раз попался!» Тут уж я не выдержала…
- А Валентина что? – спросил папа.
- Сидит и молчит, как дура…
- Я говорю: - Ах, так? Да, знаете, говорю, мальчики сидели и о своих делах разговаривали. А Оленька ваша сама полезла к ним, и сама стала выспрашивать. Андрюша, говорю, мой, Старостина остановил, чтобы он при девочках не ругался. Так что, говорю, ваша Оля – та еще штучка! И представляешь, что она мне заявляет, эта корова? «Вот видите, сами признались, что ваш сын испорченный, раз он такие слова знает. А моя Оленькая неиспорченная – она и спрашивала, потому что не знала. И откуда ей их знать? У нас в доме такие слова произносить не принято!» Я ей: «Вы что, намекаете, что мы с мужем материмся?» Ну, тут уж она смутилась…
- А Валентина что?
- Что-что… надулась и говорит: «Товарищи родители, давайте покорректнее!» А я думаю «сейчас я тебе покажу покорректнее, хавронья ты эдакая!»
Я, услышав слово «хавронья» не сдержался и захихикал. В самом деле, очень уж наша учительница была похожа на какую-то «хавронью».
- Андрюша! Хватит подслушивать! – крикнула мама и продолжила: я ей еще хотела сказать, что «вашей Оленьке надо на своей жопе сидеть ровно и не совать нос, куда не просят, но не стала. В общем, цирк один… Все родители стали возмущаться, что их из-за какой-то ерунды дергают. Валентина сидит вся красная. Оправдываться начала. Говорит, у нас и другие дела есть, между прочим, покупка учебников на будущий год. Дура она, в общем… Папа Антона Скачкова перегнулся ко мне через стол и спрашивает меня шепотом, что там Старостин сказал вашему, чтоб хоть знать, что хоть не зря сюда пришел. Ну, я ему сказала на ушко. Так он заржал как конь. Потом к нему другие родители потянулись, что да что. Ну, он им тоже сказал. Все смеются, как ненормальные, а у папы Вовы Невенчанного даже слезы из глаз потекли. Представляешь?
- В общем – цирк один! – резюмировал папа. – Я вот все-таки понять не могу. В школе я тоже бегал, хулиганил, но никогда не попадался. Фикус, правда, один раз на пол уронил – маму в школу вызывали.
- Кого?
- Ну, бабушку нашего обормота. А этот ничего не делает, не хулиганит и постоянно попадается. Лучше бы уж делал.
«Лучше бы уж делал».
Эти слова я тогда хорошо запомнил.

рейтинг:
5
 
(1)
Количество просмотров: 30741 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode