шо нового

ВАГРИЧ И ЧЕРНЫЙ КВАДРАТ
 
19:39/08.09.2015

Андрей ЗАГДАНСКИЙ

Анимация и другие аттракционы

Анимацию я пригласил делать Алексея Будовского. Впервые я увидел работы Алеши в 2002 году на фестивале русских фильмов Red Shift в Film Anthology, и его короткометражные Bathtime in Clerkenwell и Terminally Ambivalent Over You совершенно заворожили меня легкостью, с которой Алексей Будовский жонглировал своими персонажами, будь то человечки, птицы, шарики или поезда. Об этом я и сказал молодому автору, похожему на петербургского разночинца с goatee и в длинном черном пальто. Так мы и познакомились. Алеша и сделал большую часть анимации в фильме.
Учитывая постоянные финансовые проблемы нашего проекта, мы делали анимацию по частям, начали с самых простых вещей — например, «Орден Ленина» — и потом перешли к более сложным. Последняя анимация была сделана через полтора года после начала нашей с Алешей работы. Все анимационные куски в фильме не длиннее одной минуты, и каждый занимал около месяца работы. Обсуждения мы вели по скайпу. Алеша работал в Боготе, в Колумбии, я — в Форте Ли, Нью-Джерси.
Все персонажи были заимствованы из рисунков Вагрича. Дважды мы брали у Вагрича практически готовые раскадровки. «Солдаты и капитан» и «Человек и пуля» существовали как серии, каждая из трех рисунков.
Всюду нужно было найти ритм, звук, пластику. Иногда мы отталкивались от звука: анимация марширующих солдат была сделана только после того, как Борис Петер прислал мне несколько вариантов записи марширующих по плацу солдат и я отобрал из многих единственный, устраивающий меня ритмически. Финальная анимация — Вагрич, уезжающий на автомобиле (этот кусок делал другой Алеша — Загданский), переделывалась множество раз: нужно было найти точное совпадение с отобранным звуковым эффектом — переключением передачи старинного автомобиля и темпом музыки «Дахи Брахи».
Сценарий анимации «Собрание на заводе «Поршень» я написал, отталкиваясь от фельетона в харьковской газете. «Красное знамя» и рисунков Вагрича. В оригинальных рисунках был автопортрет Вагрича и было собрание «уродиков», стоящих кружком вокруг бревна.
«Джордж Вашингтон и Джек Лондон» был последним анимационным эпизодом, который мы сделали. В отличие от «Русского алфавита» или от «Собрания на заводе «Поршень» здесь не было готовых персонажей — Вагрич, к сожалению, не оставил своих рисунков Джорджа Вашингтона и Джека Лондона. А нам совершенно необходомо было мгновенное узнавание.
Я обратился к Игорю Макарову с прось­бой сделать эскизы двух алкашей на скамейке с лицами героев. Взяли фотографию Джека Лондона и портрет Джорджа Вашингтона. Получился неплохой коллаж, но это было oчевидный уход от стилистики Вагрича.
Тогда я пошел по другому пути. Мы взяли двух наиболее выразительных «уродиков» из рисунков Вагрича, и я придумал для них нарочитую мизансцену идентификации — каждый вывешивает свой портрет. Игорь Макаров предложил не портреты, а почтовые марки. И сделал эскиз.
Эскиз был замечательный, но Алеша Загданский заметил, что на реальной марке Джека Лондона еще не истек срок копирайта. Игорь к этому времени уехал оперировать колено в Германию. Тогда мой Алеша сделал «новую» марку Джека Лондона. С этой новой маркой Лондона и реальной старинной маркой Джорджа Вашингтона эскиз ушел к Алексею Будовскому, с которым мы уже и сделали анимацию. Месяц ушел на эскиз и месяц на анимацию.
Для режиссера, работающего в анимации, все что я пишу — очевидно. Для режиссера, сформированного в документальном кино, это был перенос в восхитительный и радикально иной мир. Насколько поднимается ручка у этого персонажа — до уровня шеи? или до уровня бедра? а как у него двигается ротик на репликах? не слишком ли далеко он стоит от второго персонажа? не слишком ли близко? Все-все-все требует абсолютного продумывания и точных раскадровок, но и все возвращается сторицей — ты контролируешь каждый элемент этого маленького действа. Ты демиург. Ты факир на одну минуту.

«Харьков» — экранизация текста Вагри­ча — сделан как сюжет советской кинохроники. Черно-белое изображение, подрагивание пленки в прожекторе. Правильные «советские» интонации обеспечила Марина Левинсон, в прошлом диктор советского телевидения в Москве. Весь эпизод сделан из архивной хроники с добавлением снятого нами материала. Важное место в снятом материале занимает памятник Ленину с сосульками на руках. Говорят, это был самый большой Ленин в Украине.

Эпизод «День за днем. 1979 год» тоже был сделан фактически как анимация. Оригинальные фотографии, напечатанные в 79 году и наклеенные на паспарту, выцвели. К счастью, у Иры Бахчанян сохранились негативы. Мы просканировали все 365 нагативов, а потом Алеша Загданский расставил фотографии в PhotoShop так, чтобы зрачки стояли в одной и той же координатной точке на всех снимках. Так создавалось ощущение непрерывного взгляда Вагрича на зрителя.
Затем в After Effects был сделан медленный наезд от первой фотографии «January 1, 1979» до последней «December 31, 1979». Музыка в начале и музыка в конце появилась позже и потребовала существенного изменения в темпоритме куска. Каждая фотография занимает на экране от одной секунды до 8 кадриков, т. е. одной трети секунды.
Потом появились фонограммы — рутина жизни: метро, уличная речь, шум выставочного зала, умывальник, кран. Вместе с Борисом Петером и Евгением Куцем мы выстраивали драму ежедневой жизни Вагрича. И любого из нас. Ведь эта работа Вагрича именно об этом — о ежедневной драме уходящей жизни. Как и его же «Ни дня без строчки». О незапоминающихся днях, которые мы помним только как числа в календаре.
По моей просьбе Иван Толстой разыскал для нас фрагменты новостей 1979 года в архиве радиостанции «Свобода»: аятолла Хомейни уничтожает врагов исламской революции, а Джимми Картер и Леонид Брежнев собираются подписать в Вене договор ОСВ-2.
10 апреля 2013 года Ира Бахчанян пригласила меня на открытие выставки Fluxus Time в Кингсборо Колледже в Нью-Йорке. Среди произведений нескольких американских художников, работавших в Fluxus, выставлялись работы Вагрича. В числе прочих — и «День за днем. 1979 год». Тогда я и увидел, и успел снять совсем молодого парня, почти мальчика, пораженного этой работой Вагрича. Его реакция — точка эпизода. И потом мне всегда кажется, что этот мальчик, с подвернутой правой штаниной (значит, приехал на велосипеде) — продолжение Вагрича. Его племянник в искусстве.

Съемки. Харьков

Первый раз мы приехали на съемки в Харьков с Володей в декабре 2012 года. Ехали из Киева поездом. За день до этого я прилетел в Киев из Нью-Йорка. Голова еще не отошла от перелета. В Киеве — снег, в Харькове — мороз и дождь. Прямо с вокзала мы поехали на такси смотреть дом Вагрича на улице Плехановской и Дом культуры «Металлист», гда Вагрич занимался в студии рисования.
Дело в том, что как-то Вагрич мне рассказывал, как, устав от объяснений друзьям, на каком этаже он живет, он выплеснул банку черной туши на стену возле окна. Черное пятно расползлось по кирпичной кладке и оказалось не только большим, но и стойким.
— Совсем недавно приезжали друзья из Харькова, говорят, что пятно по-прежнему на месте — не без гордости завершил свой рассказ Вагрич.
Конечно же, я хотел убедиться, что пятно на месте. Дом Вагрича стоит прямо напротив футбольного стадиона «Металлист». За год до этого в Украине проходил чемпионат Европы по футболу, и дом, точнее, фасад дома, покрасили. Пятна не было. Я был разочарован.
Мы зашли с Володей во двор дома. Осмотрелись. И я онемел. Напротив подъезда Вагрича — торчит кирпичный куб вентиляционной шахты бомбоубежища, которые были так популярны в послевоенные годы. На кирпичной кладке граффити — игривый желтый зайчик указывает на закрашенную черной краской решетку. Вокруг решетки нарисована рама и внизу подпись:

«Казимир Малевич. Черный квадрат».

Второй раз мы прилетели в Харьков из Москвы в ноябре 2013 года. Прилетели снять фактически только один кадр — финал фильма. Взлет. К этому времени у меня уже были партнеры по производству: Геннадий Кофман и его компания MaGiKa Film. Украинское Агентство по делам кино взяло на себя частичное финансирование проекта. Все это очень существенно, потому что в тот приезд мы могли позволить себе привезти из Киева в Харьков группу с мультикоптером.

Когда именно я придумал финал фильма, я сказать уже не могу. Придумалось — и все. Но подсознательный толчок — помню.
Когда я показал только что законченный фильм «Костя и Мышь» Бахчаняну, Вагрич с присущей ему детскостью сказал:
— Ну, как-то грустно. Заканчивается ничем. Может, надо было, чтобы в самом конце Косте дали Нобелевскую премию?
Я рассмеялся. Спустя годы я, кажется, понял. Мы не бессильны и не безвластны. Наша власть ограниченна, но она реальна, и надо ею пользоваться. Я не могу вернуть Вагрича, не могу сделать его ушедшую жизнь более успешной, но я могу властью, мне данной, сейчас, когда я делаю фильм, назначить Вагрича ангелом. И если мне это дано осуществить, то подняться в небо Вагрич должен над Харьковом.
Власть у художника маленькая, но ею надо пользоваться, а то отберут, а вы и не заметите.

Когда еще в самом начале октября 2013 года мы с Геной Кофманом планировали расписание съемок в Москве и Харькове, то получалось, что снять «взлет над Харьковом» мы можем, точнее, должны либо 6 либо 7 ноября. Все что нам нужно, кроме мультикоптера с видеокамерой — ясное солнечное утро. В ноябре. В Харькове.
Харьков не Лос-Анджелес, и солнца в ноябре может не быть вообще. Но если вам очень надо! Если совершенно необходимо!
Мы неделю с лишним работали в Москве, сняли множество работ Вагрича из коллекции Михаила Алшибая, сняли интервью с Эдуардом Лимоновым и Евгением Барабановым, и каждый день я проверял прогноз погоды в Харькове на эти два дня: 6 и 7 ноября.
Прогноз был стабилен и неоптимистичен: «пасмурно». 5 ноября мы летели из Москвы в Харьков, и впервые прогноз на 6 ноября давал почти обнадеживающий «переменно». Шестого ноября мы выехали в 8 утра из отеля. Приехали на место съемки — Киевское шоссе с большим указателем «Харьков» на обочине леса. Светило желтоватое режимное солнце. От деревьев падали длинные тени. Мультикоптер летал безупречно. Мы сняли все, что я хотел.
На следующий день, 7 ноября, было уже пасмурно. Мы сняли несколько кадров, в том числе и проходной двор на Сумской, в котором и состоялась первая выставка Вагрича Бахчаняна.
Когда мы возвращались в гостиницу, на центральной площади возле памятника Ленину шел коммунистический митинг. Людей было совсем немного. Зрелище было старческое. Печальное.
Тогда еще никто не знал, что этот митинг у памятника — последний. В 2014 году от памятника Ленину останется только пьедестал, как на знаменитой картинке Вагрича с подписью:

«Памятник человеку-невидимке».

Чайка-Буревестник

В последних числах ноября 2013 года, после съемок в Москве и Харькове, мы пришли с оператором Володей Гуевским и продюсером Геннадием Кофманом к худруку Киевского академического театра имени Ивана Франко Станиславу Моисееву договариваться. Или точнее: просить об одолжении. Чудовищном одолжении, надо признаться: предоставить нам сцену и актеров театра для постановки и съемки пьесы Вагрича Бахчаняна «Чайка-Буревестник».
Володя Гуевский знал Станислава много лет и пошел на переговоры в качестве «своего человека». И он молчал. Молчал и Гена. Говорил, вернее, умолял я. Станислав был доброжелателен и уклончив. Я положил ему на стол две страницы (единственные две страницы!) текста пьесы. Станислав сказал, что читать у него нет времени. Через минуту он глянул на первую страницу, и увидел то, что не увидеть было невозможно:

Вагрич Бахчанян «Чайка-Буревестник»
Аркадина: Над седой равниной моря ветер тучи собирает.
Треплев: Между тучами и морем…»

Стас улыбнулся. Хотел рассмеяться, но сдержался.
— Если вы нам поможете, я буду абсолютно счастлив, — не унимался я.
— Мы подумаем, как сделать вас счастливым, — закончил встречу Стас Моисеев.
И Стас не подвел, за что я ему бесконечно благодарен.
Я смотрел «Чайку» в театре Франко осенью 2013 года. Спектакль мне не понравился, но половину актеров можно было «украсть» в наш спектакль. Половину необходимо было заменить, и сделать это следовало деликатно, так, чтобы не обидеть никого из актеров, занятых в «настоящем» спектакле.
Стас выделил нам помощника, режиссера театра Андрея Мая, с которым мы по скайпу за несколько вечеров подобрали новых исполнителей на половину ролей. Андрей, конечно же, знал всю труппу театра, я же полагался лишь на его рекомендации и фотографии актеров, доступные в интернете. Я искал лица, которые могут мгновенно вписаться в чеховские характеры: это Аркадина, а это Сорин.
Все тот же Андрей провел переговоры со всеми отобранными актерами и получил их принципиальное согласие на съемку.
В конце января 2014-го мы были как никогда близки к исполнению моего обещания, данного Вагричу в 2003 году: поставить пьесу «Чайка-Буревестник» на сцене. Оставалось только спланировать мой приезд в Киев, репетиции и съемку. И тут были определенные логистические проблемы.
Напомню — на дворе январь 2014 года. Театр имени Ивана Франко находится в самом центре Киева, в одном квартале от Майдана, в двух шагах от выхода из станции метро «Крещатик». С ноября 2013 года Майдан Незалежности и Крещатик парализованы непрекращающимися протестами. Отправная точка протестов — отказ президента Януковича подписать соглашение о евроинтеграции, подготовкой которого его администрация якобы занималась полтора года.
Протесты начинались абсолютно мирно. Поворот наступил 30 ноября, после жестокого избиения студентов полицией — протесты превратились в кровавые схватки; с убитыми, ранеными и похищенными среди протестующих. В январе обе стороны конфликта, кажется, на пределе. В любой день ситуация грозит новым взрывом.
Этот вполне вероятный, почти неизбежный взрыв может иметь множество последствий, одно из них, самое очевидное — власти могут перекрыть центр города. На прагматическом языке кинопроизводства это означает, что подвезти к театру свет и съемочную аппаратуру будет невозможно.
Всю вторую половину января я слежу за событиями в родном Киеве и жду сигнала от своего киевского сопродюсера — ехать или не ехать. В начале февраля звонит Гена и говорит, что после переговоров правительства и оппозиции наступила некоторая разрядка. Словом, сейчас затишье. Нужно приезжать, репетировать, ставить пьесу и снимать.
Мы составляем расписание: встреча с актерами в театре и читка — 14 февраля, репетиция в костюмах на сцене — 18 февраля, съемка — 20‑е.
Я бронирую вылет на 12 февраля, 13‑го я в Киеве. 14 февраля прихожу в театр на читку. Я знаю, что я немного робею, что актеры будут со скепсисом относиться к режиссеру-документалисту, который пришел к ним в театр ставить такое. Эта робость превращается в кураж, в азарт. Я ведь счастлив, что я это делаю.
Встретились. Шутки позади, взаимное смущение позади, мы читаем, мы начинаем делать.
— Я понимаю, что это абсурд, — спрашивает Владимир Коляда, — но все же — о чем это? О чем это «Пусть сильнее грянет буря»?
— О многом. В том числе и о Майдане. О тех, кто протестует сейчас там, в двух шагах от театра.
Я вижу, что мое объяснение принято.
18 февраля собираюсь на репетицию. В 11 утра мне звонит Гена Кофман.
— Тебе повезло, включи телевизор.
В то утро Майдан, возмущенный отказом партии регионов поставить на голосование вопрос о возврате к Украинской конституции 2004 года, пошел на штурм парламента — Верховной Рады. Одновременно с этим президентом принято решение об окончательной «зачистке» Майдана. Затишье кончилось.
Я иду в театр. Солнечно. Тепло. Будто не февраль, а апрель. Встречаюсь с группой. Все спокойны. За два с лишним месяца протестов в Киеве все уже привыкли и к противостоянию, и возможной эскалации насилия.
Бригада наших осветителей вместе с театральными коллегами монтирует свет, Борис Петер и Олег Головешкин прокладывают микрофонные кабели. Кажется, у всех звонят телефоны. Мне звонит моя сестра. Говорит, что в городе очень плохо. Схватки майдановцев с «Беркутом» и титушками возле Верховной Рады. «По возможности не выходи из театра», — заканчивает разговор сестричка.
Подходит Володя Гуевский, говорит, что ему позвонили с телеканала «1+1», где он работает, и требуют, чтобы он срочно приехал в офис. В час дня приходят актеры, мы начинаем репетировать. Володя уезжает. Все несколько апатичны. Что там на улице?
— Пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике, — на выходе из-за черного бархатного занавеса энергично произносит Коляда-Шамраев.
Теперь и до нас доносятся взрывы. Вероятно, это шумовые гранаты. Потом выстрелы. Люба Кубьюк срывается, идет вправо по сцене, к зашторенному окну, за которым это происходит:
— Там, может быть, люди гибнут…
Стоит. Молчит. Молчат и все актеры. Молчу и я.
Я понимаю, что сегодня мы ничего не сделаем. Приходит администратор театра и говорит, что они закрывают помещение и просят всех уйти. Мы уходим. Съемка назначена на четверг, 20 февраля.
На площади перед театром ни души. Вдали над Майданом поднимается черный дым. Слышны взрывы. Солнечно. Мы идем по направлению к улице Заньковецкой. Гена Кофман, Ольга Бесхмельницына — наш линейный продюсер — и я. К нам подходит какая-то женщина:
— Можно, я рядом с вами пойду, одной страшно.
Вечером мы сидим с Геной у меня в квартире и пьем коньяк. Гена безуспешно пытается заказать такси на левый берег. Я включаю-выключаю телевизионные новости. На Майдане идет война.
Утром 19‑го затишье. Я прихожу в театр подбирать костюмы актерам. В театр приезжает Володя Гуевский. Он предлагает вместе с ним съездить забрать камеры для завтрашней съемки. Едем вверх по Ольгинской, поворачиваем на Институтскую, в сторону парламента. Навстречу нам идут тяжелые строительные грузовики с бетонными блоками. Улицы, перпендикулярные Институтской (по направлению к парламенту), блокированы обгоревшими военными грузовиками. Во многих местах брусчатка на мостовой разворочена. Перевернутые обгоревшие машины лежат колесами вверх среди голых февральских деревьев.
Вечером 19‑го мне звонит Инна Капинос — Аркадина — и просит, от имени всех актеров, отменить съемку, назначенную на 20 февраля. Я соглашаюсь.
Четверг, 20 февраля, был самый страшный день на Майдане.
Днем я вышел пройтись по пустому городу. На киевском Доме кино со среды висит траурный флаг. Внутри, кажется, ни души. С приветливым и гостеприимным Сергеем Трымбачем сидим у него в кабинете. Мы оба немного растеряны. Сергей угощает меня коньяком. Говорим об общих друзьях, о кино. Молчим о Майдане.
Потом я пошел к себе. В тот приезд мне сняли квартиру на Шота Руставели. На углу Шота Руставели и Саксаганского рабочие, как ни в чем не бывало, заканчивали монтировать двери нового дорогого магазина мужской одежды. Вот моя запись в Facebook в тот день:

«В Kиеве сегодня было солнечно.
совсем весна.
и совсем пусто в центре.
как выходные дни летом: в дни массового выезда на дачи.
я шел домой и думал: советская власть это рак.
вот уже сто лет назад болезнь развилась на фоне многих тяжких недомоганий Российской империи, и прошла уже множества стадий, и одолеть ее, кажется, никому не под силу.
мы врали сами себе в 91м.
мы получили рецидивы и в 93м, и в 94м, и в 99м…
болезнь мутирует, прячется, лжет врачам, пудрит щеки нефтяными румянами, но смертельная хватка не ослабевает.
последняя мутация — путинско-януковичевская миелома, картель гэбистов и уголовников, который угрожает метастазами уже и самой Европе, перекачивая по ее кровеносным сосудам грязные деньги и скупая не только дома, бизнесы, спортивные команды и самую последнюю акулу или корову, которую выбросил на рынок дэмиан херст, но и политическое влияние.
мой маленький Kиев восстал.
город моего детства бесстрашно борется с тяжкой болезнью как может».

Вот о чем я думал, когда шел домой по улицам пустого и солнечного города…
20 февраля погиб один из осветителей театра, который работал с нами на репетиции 18 февраля. Член «Демократического альянса» улыбчивый Андрей Мовчан был убит выстрелом в голову.
21 февраля Янукович бежал. Майдан победил.
В субботу 22‑го днем мы пришли с Володей Гуевским и Геной Кофманом на Майдан. Мы сняли сгоревший Дом профсоюзов, черные обуглившиеся деревья на площади, горы покрышек, плачущую девочку на Институтской.
Утром 23 февраля вылетели с Володей Гуевским на два дня в Москву — снять улицы и дома, где Вагрич с Ирой жили в их московский период. Запомнился самолет Киев — Москва. Двенадцать пассажиров на почти двести мест. Растерянные стюарты. Один спросил меня:
— А правда, что в Киеве фашистский переворот?
В руках у него была русская газета. Я заверил его, что все в порядке. Он слушал меня недоверчиво, но и с надеждой.
Весь день ездили по дождливой Москве. С погодой повезло — туманная влага висела в воздухе. Сняли, что успели из двенадцати адресов.
Двадцать одна секунда экранного времени.
А 25‑го февраля мы снимали спектакль. Мы «дорепетировали» с актерами, пока ребята ставили свет. Это была «классическая» трехкамерная съемка спектакля из зала — линию сцены камеры не пересекают. В самом последнем кадре открываются пустые первые ряды зрительного зала.
Мне нужно было получить от исполнителей и от самой пьесы Вагрича бюнуэлевское качество — абсурд надо играть сдержанно и достоверно, не унижая ни себя, ни зрителя подсказками восприятия.
За пять-шесть часов мы прогнали несколько раз всю пьесу и сняли спектакль. И закончили съемки всего фильма.
Все прожитое нами за неделю сказалось и на работе актеров, и на звучании всего эпизода в картине. Смешная игра Вагрича оказалась совсем не смешной, а пророческой.
Медведенко (прислушиваясь): Буря! Скоро грянет буря!
Аркадина, Треплев, Сорин, Нина, Шамраев, Полина Андреевна, Маша, Тригорин, Дорн, Медведко, Яков, Повар, Горничная (качают отрицательно головами, хором).
— Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы: «Пусть сильнее грянет буря!..»

Ироничный мистик Вагрич Бахчанян оказался пророком.

Материал, снятый на майдане 22 февраля, вошел в картину сразу после спектакля, снятого 25 февраля.

Вагрич и смерть

Когда Вагрич умер, мы с Сашей Генисом сделали короткий фильм, который так и назывался «Вагрич и смерть». Несколько недель фильм был в свободном доступе на YouTube, а потом я его снял. Это был параллельный монтаж моих съемок в похоронном доме Кэмбелл и различных работ Бахчаняна, связанных со смертью. И все это сопровождалось карнавальной музыкой Нино Рота из «Амаркорда» Федерико Феллини.
Концепция «Вагрич и смерть» лежит в основе и этого фильма. Можно варьировать — «Вагрич и самоубийство» или «Вагрич и черный квадрат».
Название у меня возникло, когда в горах Армении Ира Бахчанян достала из сумки коробку с прахом Вагрича. Я, конечно же, не знал, что прах будет в квадратной черной коробке, но когда увидел, подумал, что Ира проницательно права.
Я много думал о самоубийстве Вагрича. И как автор фильма. И как товарищ. Может быть, поэтому я не люблю, когда меня спрашивают, как Вагрич покончил с собой? И никогда не отвечаю. Все что я хотел и считал нужным, я сказал в фильме.
В авангарде изначально заложена игра со смертью. С метафизической пустотой. С отчаянием. У Михаила Эпштейна есть эссе «Авангард и эсхатология» о предчувствии конца света в современном искусстве. Вагрич — об этом же.
В эпизоде «1979» ежедневные фотографии художника с табличкой-датой в руках есть ежедневая регистрация существования собственного «я». Иными словами — достоверно известно лишь одно, что такого-то числа такого-то года «я» существовал.
Эта регистрация заменяет всякое содержание, и, одновремненно, становится всем содержанием. Всем содержанием жизни перед лицом неминуемой смерти. Перед лицом неминуемого Черного квадрата.

Интонация

Интонация фильма, как и интонация авторского текста, сдержанная, почти сухая. Автор констатирует. Задача текста — дать зрителю лишь то минимальное-необходимое, что позволит ему или ей прийти к собственным эмоциональном реакциям. Мысль может и должна приобрести эмоциональную форму, и мысль может быть катарсична, но, я полагаю, не стоит навязывать зрителю свои «авторские» эмоции. Как и не стоит вторгаться в то одиночество, в которое уходит зритель, созерцая фильм. Мне кажется, это было бы не благородно.

Структура

Фильм начинается двумя цитатами. Первая — «Черный квадрат» Казимира Малевича в Третьяковской галерее. Несколько кадров в галерее и потом медленный наезд на это малевичевское черное, похожее на пересохшую, треснувшую землю. На этом метафизическом черном выписана вторая цитата, из Бусидо:
«Нет более глубокого одиночества, чем у са урая, кроме, может быть, одиночества тигра в джунглях».

Эту цитату я «украл» у Жан-Пьера Мельвиля, из его фильма «Самурай». Говорят, однако, что Мельвиль сам придумал эту фразу, что ничего подобного в Бусидо на самом деле нет. Если так, то это даже лучше. Вагрич — маленький тигр. Весь его путь — одиночество в джунглях. Вагрич — самурай. Вся его жизнь — схватка с метафизической пустотой.

Смерть Вагрича — смерть самурая.

Сразу после черной «земли» Малевича — домашнее видео, снятое у Иры и Саши Генисов, когда мы вшестером, вместе с Бахчанянами, встречали Новый 2002 год. Вагрич смешно машет руками, как птица. И потом новогодние открытки Вагрича, которые мы все так любили. А потом Вагрич в гробу.
Письмо Саши Гениса: «Сегодня умер Вагрич. Покончил с собой»
Смерть Вагрича — импульс повествования. В похоронном доме Кэмбелл вместо синхронных реплик друзей Вагрича — авторский текст. Соломон Волков вспомнил… Роман Каплан сравнил… То есть зритель не присутствует в похоронном доме, не «здесь и сейчас», а полагается на память автора.
И опять упоминание о самоубийстве. Фраза Вагрича, которую никто не хочет забирать:
«Чайковский покончил по личным мотивам».
— Почему? — думает зритель, — почему же он покончил с собой?
Фраза Вагрича, что досталась мне:

«Оставляю свои яблоки на ваше попечение».

Армения. Монастырь Ахпат.
— Так я впервые оказался в Армении, — говорит автор.
Фраза, которая работает как еще одна интрига, обещание дальнейшей разгадки. Ответ — заглавный титр. Все после заглавного титра — in tribute, говорят по-английски. В память о прожитой жизни и о созданном искусстве. Реквием, самое близкое слово.

Монтаж фильма дался как-то легко.
Почти линейное повествование — Харьков, Москва, Нью-Йорк. Музыки нет на протяжении всего фильма. Только в двух местах партиты Баха, в исполнении Полины Осетинской.
История Вагрича — его человеческая и артистическая драма — двигатель в почти классическом построении «монтажа аттракционов». Аттракционы в фильме имеют свое внутреннее развитие — усложнение.
От бутылки с надписью «Мусор, собранный Вагричем Бахчаняном 23 мая 1998 года в Центральном парке» (напомню, Вагрич родился 23 мая 1938 года, то есть, так он отметил свое шестидесятилетие) — к пьесе «Чайка-Буревестник» (и первый, и последний аттракцион сняты на черном фоне — т. е. внутри черного квадрата).
От «Черного квадрата» Казимира Малевича в Третьяковке — к черному квадрату во дворе дома Вагрича в Харькове.
От самоубийства — к полету над Харьковом.
Если вы работаете со структурой, состоящей из множества аттрационов, необходимо учитывать: фильму всегда угрожает перегрузка, разрыв связей. И тогда всего лишь один, даже очень хороший эпизод, оказывается лишним. Уже заканчивая работать над звуком в Киеве, я понял, что у меня таких эпизодов два. Каждый из них, казалось бы, идеально стоял на своем месте, вполне работал со своими соседями, но в балансе всей картины они мешали. Так мне показалось. Всего лишь два эпизода: один 15 секунд, другой — 12.
В день, когда мы заканчивали звук, я их вырезал.

Потом

Первый показ фильма был в Москве 12 декабря 2014 года. В неуютной и враждебной для меня Москве. В Москве, которая сделала Вагрича знаменитым. В Москве, которая ведет необъявленную войну с Украиной. В Москве, в которой так много моих друзей.
Фестиваль «АртДокФест». Только один спецпоказ. Небольшой зал полон. Многие сидят на ступеньках. В том числе и я. Фильм уже начался, когда в зал пошли опоздавшие. Их оказывается немало, и в давке кто-то наступает на штору между входными дверями и залом. Карниз падает.
— Вагрич, прекрати, — шепчу я.
И Вагрич слушается. Может быть, впервые в жизни.

(Глава из книги: «Вася» и другие: опыт самопознания»)
Нью-Йорк, июнь 2015

иллюстрация: Никита Власов

рейтинг:
5
 
(2)
Количество просмотров: 4518 перепост!

комментариев: 1

  • автор: Lina
  • e-mail: eveline03@yahoo.com

Spasibo.

опубликовано: 06:48/10.09.2015
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама

наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode