шо нового

Акварельный сад
 
17:53/06.05.2013

* * *

Где нелегкий хлеб влажен и ноздреват,
и поверхность грузного винограда
матова, словно зеленоглазый агат
нешлифованный, где ждать ничего не надо
 
от короткой воды и долгого камня, где луч
(света росток) по-детски легко так
рвется к земле —  не яростен ли, не колюч
ли закат на обрыве жизни? Скорее кроток.
 
Я тебя люблю. И слова, впотьмах
недосказанные, остаются живы,
как в тосканских сумерках, на холмах
перекличка яблони и оливы.

ВАГОННАЯ ПЕСНЯ
 
Жизнь провел я в свое удовольствие,
прожил век без особых невзгод,
поглощал сто пудов продовольствия,
сто пудов продовольствия в год.
 
Был всегда избалован девицами
и, бывало, от счастья пыхтел,
окруженный их свежими лицами
и другими частями их тел.
 
Я им класс натуральный показывал,
приносил я им пиво в бадье,
в ресторанах шикарных заказывал
коньячок и салат оливье.
 
Поделюсь с вами участью горькою,
постарел я и сердцем обмяк,
много лет миновало с тех пор как я
жировал, как домашний хомяк.
 
Полюбил зато творчество устное,
и душой отдыхаю, когда
эту песенку, песенку грустную
исполняю для вас, господа.
 
В вашей жизни так много прекрасного,
пусть сверкает она, как брильянт, —
наградите же барда несчастного
за его неподъемный талант.

* * *

Сквозь ропот автострад, дым — пригородный, смутный,
чахоточные пустыри,
надтреснутые дни, украденные утра,
сквозь слезы Эммы Бовари —

нестись бог весть куда, над ивой и осиной;
тем и огромен тот полет,
что воздух кованый с ржавеющею силой
сопротивляется, поет

о том, что лес озябший свежевымыт,
надкрылья — уголья, свобода — легкий труд,
что всё в конце концов отыщут и отнимут,
и вряд ли отдадут,

пространство — рукопись, и время — только слово,
и нелюбовь — полынное вино,
а все-таки лететь, и не дано иного,
иного не дано

Слушай

Время жужжит вполсилы, мерно и незаметно,
прибирая одних, а других до сих пор не тронув.
Чтобы не видеть его зрачков, чтобы не слышать ветра,
кожей закрой глаза, как говорил Платонов,

уши заткни паклей, кисти рук (ибо они устали) — 
оберни колючими шерстяными
варежками с вывязанными коричневыми крестами.
Осязание тоже грех, потому что имя —

(для младенца пеленка, для взрослого погребальное полотно,
для подростка надежда, теплая и молодая) —
это образ гордыни, созвучный русскому времени, но
испокон веков сражающийся с ним, рыдая.

* * *

Не обернулась, уходя, не стала
сентиментальничать, а я шептал, дурак: 
прощай, моя душа, я знаю, ты устала,
сойдемся в тех краях,

где мы еще глаза влюбленные таращим
на свет неведомых невзгод
в прошедшем времени — вернее, в настоящем,
которое пройдет,

где чайки бедные кричат о звонком вздоре
известняку — а он от старости оглох,
где рвется к морю с пыльных плоскогорий
кладбищенский чертополох,

где ящерка и уж, невызревшая смоква
на греческом кусте —
жизнь не обветрилась, нет, что ты,  не поблекла —
стоит в бесценной наготе

и смотрит ввысь, и ясно слышит море
далекое, и молча мы поем
о том, что звезды — соль, рассыпанная к ссоре
бессмертия с небытиём.

* * *

Словно сталинский аэростат, витает между сырой землею и небом
суеверная грусть — так бывает русской зимой —
будто кто-то вышел, скажем, за черным хлебом
и уже не вернется, не вернется домой,

и такое там, в вышних, воображаемое приволье,
что хочется тихо ахать, ловить ускользающий свет,
будто вышел, смеясь, за сахаром или солью,
а обратно дороги нет.

Замело? Или просто пора в дорогу
по односторонней улице? Седобородый Лот
не оборачивается, дети-внуки бодро шагают в ногу,
только старуха жена отстала — должно быть, нагонит, не пропадет.

Неужели и я оттрубил почти весь срок, преследуя
неуловимое: дрожь в вездесущем воздухе, бессловесный бой
черно-белых китайских начал? Хорошо бы при этом еще гордиться победою
над отступающим ворогом, то бишь самим собой,

и различать в жужжании пчел — там, где заснеженное гречишное поле —
неумолчную мусикию.  Вышел, все бросил, черт знает куда бредешь.
Мало, мало мёда и хлеба, почти нет средиземноморской соли.
Впрочем, это все возрастное. Не обращай внимания, молодежь.

* * *
 
Люблю хозяйничать, знаю шурупы, отвертки и гвозди,
скороварки и губки. Леночка, друг золотой, налей,
не спрашивай, почему обгорелые спички, как соловьиные кости,
до утра белеют в пепельнице моей.
 
Молодежь, дурачье,  не ведает, точнее, почти не смеет
осознать, что я не просто мертвую воду пью,
что быт (без мягкого знака) прямое имеет,
даже если и косвенное, отношение к бытию.
 
Возьмешь, например, фунт окровавленного мяса
домашнего животного, предположим, добродушной свиньи.
Обработаешь газом, состроишь гуманистическую гримасу —
жалко зверька! Жил, волновался, имел свои
 
представления о свободе и равноправии. Просвещенным гостям
несешь, сдобрив французской горчицей и перцем — сероватым,
безнадежным, как смерть неверующего. Смотришь в окно — а там
воображаемые грядки розмарина и базилика,  радиоактивный атом
 
беспредельной, но уходящей жизни. Подступает неяркий час,
когда отдаленный костер начнет освещать противоположную сторону
моей небольшой планеты.  Что делать? Что делать? Was
ist das? Успокойтесь, друзья, всё схвачено, все воробьи и вороны.

* * *

…а снег взмывает, тая, такой простой на вид.
До самого китая он, верно, долетит.
 
Там музыка, и танцы, и акварельный сад.
Там добрые китайцы на веточках сидят.
 
Метель ли завывает, взрывается звезда —
воркуют, не свивают надежного гнезда.
 
Под снегом гнутся ветки, уходит жизнь, ворча. 
Фарфоровые предки, безмолвная свеча.
 
Крестьянин душит волка. Дрофу чиновник ест.
Должно быть, столько шелка в сугробах этих мест…

* * *

Плывут в естественном движенье орел, комар и гамадрил,
за что же их к уничтоженью недобрый бог приговорил?
Любая тварь бессмертья чает, однако дольняя краса
прейдет, и редко отвечают живым слепые небеса.
 
Люблю покушать суп с пуляркой, люблю журнальчик полистать,
люблю над книжкой популярной в уборной время коротать.
Но в силу ясного изъяна в миропорядке даже я
когда-нибудь, как обезьяна, в беззвездных безднах бытия

исчезну, как последний фраер. Напрасно, ангел, ты меня
стараешься утешить раем, где цитра, ласково звеня,
сопровождает славословье Творцу. Зачем ему оно?
Зачем мы маемся любовью, зачем подвальное вино

окрепло, вишня распустилась и отцвела, и белый прах
летит, как пух — скажи на милость, что он забыл в иных мирах?

* * *

Табак, водка, ночь. Третьи сутки
одно и то же вранье.
Стесняться прошлого? Дудки!
Паршивое, да свое,
 
как я уверял когда-то.
Ну и? Повторяться — не
такой уж и грех, солдаты,
лепечущие во сне.
 
Пусть бедствовать с музой тощей
несладко, но жизнь — жива,
и жалкая честность проще
лукавого воровства.
 
Есть молодость без утайки,
которая в нужный час
к безглазой, глухой хозяйке
спокойно подводит нас —
 
и мудрость есть без оглядки, —
хотя ее тоже нет,
за вычетом той тетрадки,
где страсть, словно вербный свет,
 
где старый мазай и зайцы
под недорогой ольхой
красят пасхальные яйца
луковой шелухой

От редакции:
В мае этого года, как раз к открытию VIII Международного фестиваля поэзии «Київські Лаври», в харьковском издательстве «Фолио» выходит первая книга избранных стихотворений — Бахыта Кенжева, легендарного русского поэта, постоянного автора журнала «ШО». Данная подборка составлена из наиболее свежих стихотворений, входящих в избранное.

рейтинг:
5
 
(1)
Количество просмотров: 27872 перепост!

комментариев: 1

  • автор: Гена
  • e-mail: dvv1951@yandex.ru

Украина повсюду прекрасна

От Донецка до Крыма и Львова
Распростерлась на карте страна.
Знают в мире красивое слово -
Украиной зовется она.

Когда хлеб убирают на поле,
В его зернах набравшихся сил,
Есть наверное чья-нибудь доля
Тех, кто раньше в краю этом жил.

Я бродил по туманным Карпатам
Видел летом Херсонскую степь,
Купола, что отделаны златом
Над Днепром продолжают гореть.

Каждый город в районе Донбасса
Славен тяжким шахтерским трудом.
Украина повсюду прекрасна -
Сохраним же навечно наш дом.

опубликовано: 19:28/18.06.2013
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode