шо нового

Лето войны
 
18:22/13.01.2015

Игорь Куликовский (Луганск)

Лето войны

Я живу сейчас в дачном посёлке, никого нет, вообще никого, даже охранник эвакуировался. Живу как­то так. Утром встал, поплескался в бассейне (у меня вагонетка чистая, а в ней пять тонн воды из скважины). Растопил себе мелкими дровами печку, напёк из муки лепёшек, чаю заварил. Света нет, мобильник сел, есть, правда, ноутбук. С утра самолёты летают бомбить там что­то. Степь горит, дождей, как на зло, нет, жара постоянно. Чувствую, мой посёлок доживает последние дни. Жалко, конечно, если так. Мне всегда нравилось здесь. Не хочу о грустном. Хорошее утро. Пью чай, выхожу во дворик, здесь у меня гамак, ну и лежу в нём, читать не хочется, да и думать тоже, раскачиваюсь потихоньку и смотрю, как в солнечном мареве кружат бабочки невиданных видов, жуки разноцветные и птицы странные. Если бы у меня была возможность, я бы здесь остался один — навсегда. А что: дров я бы на зиму запас (в лесополосе и по балкам сухих деревьев много). Вода в скважине, насос, правда, не работает без электричества. Но в балке — родник. На моём и соседних участках растёт очень много полезных и питательных веществ. (На моём, честно говоря, почти ничего не растёт. В смысле, питательного). Экология улучшилась (в радиусе километров ста уже лет двадцать не работает ни одно предприятие), и в степи полно живности всякой. Ну, в общем, научиться ставить силки там на зайцев — дело вполне посильное. Если идти километров пять в сторону российской границы, то в степи есть весьма немаленький заросший камышом пруд. Рыба там водится обильно. Так что место для жизни вполне пригодное. Разве что щенка завести. Поскольку мои родители уже в почтенном возрасте, то в последние годы в это место приезжаю только я. До нас этим участком владели какие­то «справные» хозяева: трава была выкошена, как на газоне, дорожки песочком посыпаны, всё высажено с геометрической аккуратностью: здесь морковка, здесь цыбулька, здесь баклажаны какие­нибудь. У меня такой фигни нет. Есть у меня несколько кустов конопли (я за ней ухаживаю как настоящий мичуринец), цветник одичавший (что в нём только ни растёт), две свесившие за забор ветки яблони (ранняя и поздняя, яблоки так и падают за ограду, я их не собираю). Что у меня есть ещё? Уж как­то завёлся. Мой участок крайний, за ним сразу степь, так вот этот скользящий красавец, достаточно крупный, одно время грелся на плоском камне невдалеке от моего (ну не забора всё¬таки) ограждения проволочного (на соплях держащегося). Ужа я пытался прикормить, молоко оставлял в блюдечке (он пил), но потом это симпатичное существо куда¬то исчезло. Котята у меня есть — ещё слепые, пищат в соседском сарае, кошка отравилась (соседи, пока были, брызгали какой­то лабудой свою картошку, и кошка, наверное, медведку съела отравленную). Вчера за молоком ходил в ближайший посёлок, шесть километров — туда и обратно. Котят из пипетки кормил, пищат, но едят. Буду теперь каждый день ходить. Холодильника же нет, да и света тоже. Так что у меня (как и у других людей, считающих себя за серьёзных) важных забот хватает.

. . .

Ушёл утром на дальний курган, сижу уже часа три, жара чуть спала, облачно. А я сижу и думаю: какое счастье, что я родился вообще, какое счастье, что я родился и прожил жизнь среди этих степей, бесконечность которых я не променял на всю остальную часть этого мира. На это небо, в непостижимой высоте которого оставляют свой росчерк сжигающие эту степь самолёты. На дымящуюся вдали стратегическую высоту (ночью «градом» обстреливали), на бегущую по степи «тридцатьчетвёрку» (ополченцы­бродяги сняли с постамента, вряд ли она может стрелять, но бегает хорошо, они на ней ездят в (ещё не сгоревший) дальний посёлок (за едой, ну и водкой, конечно, надо же как­то удерживать свою высоту). Пришёл к себе уже затемно. Лёг в гамак и сочинил такой рассказ (писать не хочу, просто расскажу). В оккупированной немцами Варшаве (со всеми ужасами той оккупации) живёт в одиночестве старый профессор, десятки лет преподававший историю философии античного мира. У профессора от видимой им картины мира современного происходит какое­то сложное отклонение в сознании, и он начинает путать реальное с иллюзорным, путает время в масштабах тысячелетий, путает место, в котором он живёт. Говорит он теперь сам с собой на древнегреческом, и ему кажется что он живёт не в сплошном пожаре сгорающей Варшавы 1944 года, а за две с половиной тысяч лет до этих событий, в солнечных Афинах, где он рассказывает в тени оливковых рощ благодарно внимающим ученикам недавно зародившуюся античную философию. Иногда, запутавшись во времени, он начинает говорить о мудром и простоватом Сократе, о тонком его последователе Платоне, и даже о строгом в мышлении, методичном Аристотеле. Ученики слушают профессора внимательно, понимая что учитель увлекательно фантазирует о великих философах будущего, которые должны принести в мир новое знание — о божественности мира, о стойкости людей перед силами зла, о лучшем, ожидающем человечество, будущем. Профессор спрашивает своих учеников: вы можете себе представить, какое будущее ждёт человечество, переживающее сейчас только своё становление? Представьте, каким будет человеческий мир, когда он повзрослеет? Каким будет будущее, к примеру, через две или две с половиной тысячи лет? Представили? Ученики сидят с закрытыми глазами и представляют, какой счастливой и справедливой станет их недавно зародившаяся цивилизация, когда станет взрослой, если она и в античном своём солнечном детстве так неплоха. Улыбается и профессор, который стоит у выбитого взрывной волной окна своей квартиры и смотрит невидящими слезящимися глазами на сжигаемый карателями восставший город, на разрушенное ушедшей зимой еврейское гетто, на лежащих на улицах убитых людей, на запылавшие от огнемёта нижние этажи своего дома, но ему нет до этого никакого дела — он далеко, в пятом веке до нашей эры, мечтательно видит великое и счастливое будущее человеческой цивилизации...

Небо этого лета

Вчера предвечернее небо украсилось. Самолёт пролетел и выстрелил какой­то фигнёй, которая долго опускалась и долго горела. Хорошо, хоть в бывший школьный сад упала, он в балке расположен, его весной затопило, и сейчас там болото. До сих пор горит. Когда самолёт выстрелил, мы с матерью стояли на улице, красиво так, сначала хлопок громкий и высоко в небе целая гирлянда белых огней, которые медленно плывут к земле, с какой­то даже праздничностью. Санта¬Клауса не хватает только. И самое плохое, что я в своей жизни видел — это страх в глазах моей матери, умного, сложного человека, на которого я всю жизнь равняюсь. Дома я нашёл скотч и позаклеивал крест­накрест все окна. (Как всё¬таки непредсказуемо будущее — сказали бы мне лет пять назад, что я в доме своей матери буду заклеивать окна, чтобы их не выбило внутрь взрывной волной. Очень много жертв от поражения осколками стекла, особенно среди детей). Электричества не стало, равно как интернета и телевидения. Да и фиг с ним. До позднего вечера мы пили с мамой чай при свече, а я рассказывал своё понимание страха смерти — что он унизителен, что это самое сильное инстинктивное чувство передано современному человеку эволюционным путём на протяжении миллионов лет, и без которого он, как биологический вид, не выжил бы (хотя, учитывая цивилизацию, которую мы создали, смысл этого выживания мне не понятен). И чем цивилизованней человек, чем он дальше находится от тех пещерных времён с саблезубыми тиграми, тем с меньшим драматизмом он относится к своей смерти. (Оттого такой высокий уровень добровольного ухода из жизни в культурно развитых и социально благополучных странах. Равно и наоборот.) Мама меня слушает. О Боге я говорить не умею, да и как­то не лежит у меня душа об этом говорить. Но это и не нужно — мама у меня католичка (с хорошей долей иронии, правда), так что о Боге рассказывает она мне сама. А я слушаю...

Телевизор

Появилось электричество. Дом сразу зажил полной жизнью. Сверху, сбоку и снизу послышалась стрельба, тревожные возгласы и озабоченно¬истеричные новостные комментарии. Включилось телевидение. Радость общая. Лишь Елена Валерьевна, одинокая пенсионерка (муж утонул по пьяному делу, когда я ещё был школьником, а сына убили в девяностые), стоит на лестничной площадке расстроенная, смотрю, сейчас расплачется. Спрашиваю: «Валерьевна, что­то случилось?» — «Случилось! Телевизор сгорел!» Я офигел слегка от сопереживания, зашёл домой, убрал со стола компьютер, поставил телевизор (мы с матерью договорились его не смотреть ещё с весны). Пока был интернет, смотрели фильмы старые, а потом мать стала слушать мои аудиокниги с Чеховым (прикольно так выглядит — моя маленькая мама в больших наушниках). В общем, подключил я телик, настроил антенну, включил, сижу смотрю — думаю, может, пропустил что­то важное. Мама как раз пирожки с вишней печёт. Ну я пока пирожки поел, успел посмотреть только два сюжета: в одном дама — эксперт по гуманитарным вопросам — долго тянула кота за хвост, расписывая, какой социально благополучной станет жизнь в «освобождённом от террористов» Юго¬востоке Украины. И напоследок рассказала модный в её гуманитарной среде анекдот: в Луганске со вчерашнего дня водители маршруток берут с пассажиров деньги за проезд только при входе, потому что может случиться так, что при выходе некому будет расплачиваться. Мда… Смешно. Это как раз вчера снаряд попал в луганскую маршрутку, убив и покалечив много людей. В основном женщин… Второй сюжет напомнил мне мысль, выраженную философом Ницше: «В войне, как правило, участвуют две стороны — умирающие на арене гладиаторы и сыто зевающие любопытные свиньи». И вот во втором сюжете популярный тележурналист предложил, сыто зевая: «Когда в Югославии хорваты воевали против сербов, то те использовали мирное население как живой щит. Так хорваты этот живой щит просто уничтожали. Не пора ли подобную тактику применять и украинской армии?»… Я выключил телевизор и отнёс его Елене Валерьевне, взяв с неё честное пенсионерское слово, что она будет смотреть только сериалы. Вечером зашёл, проверил, и правда — «Тайны следствия» смотрит, девятую часть...

 

Батюшка

Встретил батюшку Георгия (в миру друга моего дет­ства Сашу Ремизова). Говорю: «Как поживаете, батюшка?» Батюшка — рассерженно: «А то ты не видишь? Вчера Дьяково обстреливали, дом наш старый, родительский, сожгли аспиды, креста на них нет, гореть им, нехристям, в геенне огненной». Батюшка умеет виртуозно ругаться на своём церковном сленге. Да и любит меня при встрече погрузить страшилками разными. То, о первородном грехе, об изгнании людей из рая, о страшном суде, который (уже две тысячи лет) вот­вот начнётся. То о каждом волоске, не падающем с головы человека, если на то нет Воли Божьей. Смотрю я на постаревшего своего друга, ставшего строгим до нетерпимости батюшкой (он, кстати, в юности нормальный был, весёлый такой пацанчик), и думаю — эту цитату из Евангелия о волоске и Божьей воле неплохо было бы повесить над воротами Освенцима (вместо «каждому своё») где сожгли несколько миллионов (большей частью детей и женщин). Но батюшке такого я говорить не хочу, а просто рассказываю ему о своём понимании притчи о первородном грехе: людей, мол, никто из рая не выгонял, они из него сбежали сами, как любопытные малые дети убегают из уютного, но скучного детского сада на улицу, а поскольку их потом никто не искал, а сам детский сад исчез, они оказались попросту беспризорниками. Дети с тех пор никак не повзрослели, разве что игрушки поменялись, так что когда их найдёт эта небесная инспекция по делам несовершеннолетних, то просто возвратит беглецов обратно, в тот же детский сад. Батюшка строго хмурится на эту ересь и, не дослушав, идёт дальше. А я стою и думаю, ну вот, обидел человека хорошего.
Собаки-облака
В моём детстве в нашем дворе с тремя повёрнутыми друг к другу пятиэтажками всегда было полно детей. Сейчас двор пуст, в этих почти опустевших домах, ещё с конца девяностых, не то что детей, взрослых мужчин не осталось. Повзрослевшие мальчики умерли (убили, передоз, алкоголь, суицид), девочки разъехались за лучшей долей (кто в Москву, кто в Турцию), домой не вернулись. В общем, обыденная судьба шахтёрского городка, пережившего свою социальную катастрофу. Опустевшие, заросшие старыми яблонями, акацией и черёмухой дворы — полны только кошками. У каждой бабушки своя ухоженная любимица. Они так и лежат в траве на бывшей детской площадке, греясь июльским солнцем, все эти серые, рыжие (и даже белая, без единого пятнышка) красавицы. Все в ошейниках. И эти пожилые одуванчики¬бабушки (все отчего¬то худенькие, маленькие, тонкие до хрупкости) выходят во двор и зовут всех своих Дашек, Мурок, Принцесс и редких в этом кошачьем дворе Барсиков и Васек. А я помню, как они молодыми женщинами, звали так, когда­то, своих заигравшихся детей: «Саша, Серёжа — кушать», «Таня! Домой!», «Маша! Мультики!». Мужчин в моём опустевшем, обезлюдевшем доме почти не осталось. Алкоголизм, безработица и безысходность добили бывших шахтёров. И те, кого называли авангардом рабочего класса, тихо спились и тихо умерли. Остались только их вдовы. Бабушки моего двора. И вот мне пришлось с утра обойти их всех и, достучавшись к каждой (боязливой и глуховатой), позаклеивать стёкла скотчем. (Самолёты разлетались, пока не бомбят, ракеты тепловые сбрасывают, пожаров много от них. Жара за тридцать. Дождей нет месяц). А после обеда обустраивать бомбоубежище с Толиком Магаданом из первого подъезда (сел в восемьдесят девятом, отсидел пятнадцать, но зато живой, бродяга). И мы с ним до вечера выносили всякий хлам из подвала, проводили свет, делали лавочки и мебель старую затаскивали. К вечеру управились. Воды нет. Пошёл на став, сразу за домом, помылся. Вернулся. Сосед уже счастливо пьяный, спит на лавочке (бабушки благодарные угостили, вынесли во двор). Мне нельзя. У меня в последние годы развился какой­то алкогольный лунатизм. Я и в мирное время, когда запивал, иногда приходил в себя в чужом городе в весёлой компании незнакомых людей, или одиноко спящим в траве за какой­то железнодорожной станцией, а мимо меня стучали электрички и грохотали товарняки. Так что если я запью сейчас, то очнусь в каком­нибудь плену. Если очнусь… Зашёл домой. Электричество появилось. Сходил к приятелю Славику, проверить, есть ли интернет (у меня в доме не проведён). Надо же, появился, неделю не было, ни интернета, ни связи. (Я чувствую, если эта лажа продлится до зимы, я буду не бомбоубежища готовить, а могилы копать этим бабушкам, оставшимся без лекарств, воды, отопления — можно не продолжать, список лишений большой.) Читаю письма с электронной почты от умниц разных. Одна милая дама пишет расстроенно: «Саур могилу захватили», другая (не менее милая) обнадёженно: «Саур — могилу освободили». Говорю приятелю: «Твой мотоциклет на ходу?» — «А что ему сделается?» — «Давай съездим». У Славика какая¬то древняя «Ява» с коляской, и вот мы с ним напрямик, по бездорожью (как в «Спортлото¬82») примчались на шахту «Партизанскую», залезли на террикон, уже в сумерках. Смотрим. Эсэсовцы танковой дивизии «Мёртвая голова», оборонявшие (недолго) Саур могилу в сорок третьем, обзавидовались бы. Зарево в половину неба. Всё гремит, летает, воет. Детонация — будто по земле кто­то молотом бьёт. «Грады» запускают свои светящиеся пунктиры. Танки горят. Вдалеке от склона в степи, ближе к нам, цистерна пылает. Видимо, топливозаправщик зажгли. Под самой горой Дибровка, Сауровка, Дмитриевка. Там население — как в моём доме, одно старичьё беспомощное… Славик стремается: «Пойдём, пойдём». — «Ну, пойдём». Приехали назад. Хотел ответить любимым дамам: не «освободили», мол, всё на месте. Интернет пропал. Да и х… с ним. Выкурил со Славиком папиросу, да спать пошёл… Утром так грохнуло, что стёкла посыпались. (Хорошо хоть мать у бабы Даши живёт.) Натянул шорты, на лестницу выскочил, и в тапках по этажам бегаю, звоню, стучу: «Елена Валерьевна вставайте», «Остаповна, скорее в подвал», «Баба Вера, быстрее». Баба Вера долго возится и всё повторяет: «си¬фяс, си¬фяс». Это «сейчас» — она половину букв не выговаривает. Забрал у неё из рук ключи, закрыл квартиру. В общем, спустились в подвал. Сидят молча. В подвале чисто, диваны старые. Свет пока есть. Елена Валерьевна кошку свою на руках держит и дрожит сильно. Мне, тормозу, нужно было аптечку с чем­нибудь успокаивающим приготовить здесь. И тут баба Вера поднимается и на выход. Я беру её за руку: «Куда?» — спрашиваю. А она мне: «Я про Майину забыла!» Говорю: «Какая ещё такая Марина?» А сам думаю: может, с ума сошла от стресса, что ещё за Марина? У неё же никого нет (мужа в шахте убило, а сын где­то в России пропал). Может, кошка? Или кукла? — в детство бабушка впала. «Нет, — говорит с настойчивой обидой, словно удивляясь моему непониманию, — майина, майина. Вайенье. На пефке оставила». Забираю из старческой ладошки ключи, взбегаю на третий этаж, открыл, окна выбиты, стёкла осыпались, но не влетели острыми осколками вовнутрь. В квартире воняет газом, видно, загасило взрывной волной. Закрыл вентиль. На плите кастрюлька алюминиевая, крышкой накрыта. Открыл, и правда, варенье. Видно, встала ни свет, ни заря, и стала варить себе эти несколько ложек малины на зиму. Вон и банка пол­литровая приготовлена. Закрыл я квартиру, спустился вниз. Ну и затихло всё вскоре. Стали выходить женщины, охать. Я покурил на лавочке, подождал, пока они со стенаниями разошлись по своим усыпанным битым стеклом квартирам. Ну что там плакать — живы все. А окна, так август, жара, до осени что­то придумаем. Машина пожарная с завыванием проехала, со двора видно, как в районе става поднимается чёрный дым, там гаражный кооператив, самолёт «метко» в него попал. Оттуда идут двое ополченцев. Спрашиваю: «Что там, все живы?» — «Да живы вроде. Охрана съ… балась куда¬то. Собак на стоянке побило только». Жалко собак. Там две овчарки были немецкие. Герда и Эльза. Зашёл домой. Походил по стеклу. Хрустит. Ладно — субботник устрою вечером. Зашёл к Остаповне. Открыла с веником в руках. Говорю: «Дайте мне вашу пляшечку», — и деньги протягиваю. Та зашипела, замахала руками с веником на деньги и через минуту вынесла бутылку и яблоко. Ну ладно, думаю, что­нибудь из еды ей потом принесу. Вышел со двора, обошёл дымящий жирным, чёрным дымом кооператив гаражный и пошёл к ставу. На другой стороне роща тополиная, в начале лета от пуха такая белая, словно там снег выпал. Пришёл на берег. Пусто, вообще никого. Стакан забыл. Легко выпил, в два приёма, крепкое зелье. Заел яблоком. Покурил. Растянулся на траве. Лежу и смотрю, как высоко¬высоко летит самолёт, оставляя тонкую длинную полосу, разделяющую небо пополам. Самая мирная картина моего детства — росчерк самолёта в небе. Вскоре самолёт исчезает. Поднимается ветер. И прямо надо мной по ярко­синему экрану неба, догоняя друг друга, начинают бежать облака. Белые и пушистые — словно собаки небесные. Целой стаей…

Иллюстрация:  Никита Власов

Об авторе:
Куликовский Игорь Владимирович. 48 лет. Родился в городе Антрацит Луганской области.
Ранее не печатался. По образованию психолог.

читать далее

рейтинг:
3.1
 
(9)
Количество просмотров: 4622 перепост!

комментариев: 3

  • автор: Юлия
  • e-mail: lihonosova@inbox.ru

Я сейчас мягко сказать ошалело от предыдущего комментария! Уважаемый, Дядя Андрей, вы в своем уме????Не дай Бог такое пережить кому-либо. Я знаю о чем пишу, я там жила. А вы впредь будьте осторожны в высказываниях!!!

опубликовано: 02:26/18.03.2016
  • автор: Виталий К.
  • e-mail: yaroslav.mir@gmail.com

Игорь Владимирович, очень обрадовался встретив твои рассказы! Спасибо тебе большое за слово. Очень надеюсь что с тобой и семьей все благополучно!
Ты наверное помнишь наши разговоры по истории. Теперь увы ты ее летописец!
И еще очень важное для себя осознал - нельзя в истории быть только объектом - окажешься в мусорном баке.
Человек ты творец! Твори историю пока жив!

опубликовано: 00:55/06.02.2015
  • автор: дядя Андарей
  • e-mail: xchernov@gmail.com

"каратели, ополченцы, юго-восток, папироса конопля". Автор - курите дальше. Приятных вам карателей..

опубликовано: 23:42/22.01.2015
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама

наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode