шо нового

НА НОВОМ МЕСТЕ
 
18:09/13.01.2015

Роман Сенчин (Москва)

НА НОВОМ МЕСТЕ

(Из книги «Зона затопления»)

В квартире Алексей Брюханов не курил. По осени, до морозов, выходил на лоджию, жался там на свободном пятачке в окружении коробок и мешков, торопливо вызобывал сигарету, давил окурок в старой кружке, заменяющей пепельницу. Возвращался в комнату, натыкался на недовольные взгляды жены или дочери.
Однажды жена не выдержала:
— Дует, как в трубу прямо. Простынем ведь. И ты простынешь — в рубахе вон…
Алексей не стал спорить, просто, когда снова захотелось курить, отправился с кружкой на площадку.
Постоял, соображая, где бы лучше пристроиться. У двери не надо — что толку, что вышел — всё обратно в квартиру затянет. Да и соседские двери рядом. Дальше — мусоропровод, но напротив него — лифт. Тоже неудобно. Вышел на лестницу. Поставил кружку на ступеньку, сел рядом. Достал сигарету, щелкнул зажигалкой.
Бетонная ступенька покалывала холодом. «Надо бы плашечку подложить. Хм, но её сперва найти надо».
Пересел на корточки. Смотрел в окно. Окно было мутное, видно мало что. Тем более седьмой этаж. Но если даже подняться и подойти к стеклу, то и тогда ничего интересного: внизу лента улицы Маяковского, напротив обшитые сайдингом двухэтажные бараки¬деревяшки. За деревяшками пятиэтажные дома…
В деревяшках живут в основном семьи тех, кто первым приехал сюда готовить место под электростанцию. В пятиэтажках — семьи специалистов, служащих. А им вот — как их тут прозвали, — утопленникам, отгрохали девятиэтажный дом. И не один… Ясно, что переселенцев в Колпинске не очень­то полюбили. Им, дескать, лучшее, для них создают или выискивают рабочие места, их жалобы и претензии пытаются решить хоть и не в срочном порядке, но в первую очередь. И это за счет уменьшения внимания к тем, кто родился здесь или живет десять, двадцать лет. Гниль деревяшек прикрыли, и типа — всё в порядке…
Не раз Брюханов слышал от разного рода начальников, обращенное местным: «У меня переселенцы!» Мол, не до вас сейчас.
Хм, а переселенцам — наоборот: «У меня с местными проблем по горло!» Удобная тактика, конечно…
Брюхановым повезло. Алексей без больших напрягов нашел работу электромонтера на Колпинском лесоперерабатывающем комплексе. Жена, Елена, которая в деревне не работала лет пять (негде было), здесь устроилась в строймаркет «Фортуна» кассиром торгового зала.
Дочь перешла в седьмой класс, и с ней оказалось четверо ребят из родной школы в Пылёве. Так что не шибко­то тяжело должна втягиваться… Хотя что значит «не шибко тяжело», «повезло»…
Искусственный город, возникший из¬за ГЭС, на высоком неудобном месте вдалеке от реки, от тайги. Стоит на голом взлобке, открытом ветрам. Не чувствуешь здесь защиты гор, деревьев, что была в деревнях. Деревни ставили в укромных местах, спокойных, удобных. Подолгу, годами, выбирали, изучали, где лучше селиться, а если понимали, что ошиблись, переносили срубы. А как тут? — девятиэтажки не перенесешь.
Сколько по Сибири понастроено в последние полвека городов, поселков, и сколько брошено. Стоят теперь в болотах, в тундре облупившиеся многоэтажные дома, ржавеют трубы котельных, качели на дет­ских площадках, обваливаются памятники, крошится асфальт тротуаров. Кромешная тишина, какой и в самой глухой тайге не услышишь; а если заскрипит где висящий на последнем гвозде лист жести, то станет еще тошнее…
А ведь когда­то думали, что селятся там навсегда, обживая дикое место, убеждали себя, что необходимо быть здесь, работать для родины, что в их¬то городке будет всё справедливо, по уму и совести, со смыслом. Не как у других.
Но кончился деловой лес, иссякло золото, не нужен стал асбест, или кобальт, или уголь, ошиблись в богатстве залежей нефти, поменялись планы военных, и городок становился лишним. И прекращал существовать.
Так же, был уверен Алексей, рано или поздно произойдет с Колпинском. Сейчас растет, бухнет, как огурец в горящем парнике, но вот прогорит назём, и огурец на холодном воздухе скукожится, зачахнет… Уже идут обсуждения, куда деть все эти тысячи, занятые на строительстве электростанции. Куда деть, чем занять…
Кто¬то будет строить алюминиевый завод неподалеку, кто­то переедет ниже по реке воздвигать новую станцию, новую «гидру», как у них говорят. Кто¬то вернется на свою родину. А остальные — то большинство, что пустило здесь корни, у кого дети, кто устал мотаться по стране?
Тот лесоперерабатывающий комплекс, куда устроился Алексей, создали два года назад специально для того, чтобы людям, в основном переселенцам, было где работать, и на самом деле он убыточный, по крайней мере, пока… Сначала, услышав про это, Алексей не поверил, а через какое­то время, когда рабочие стали возмущаться задержкой зарплаты, им объяснили, кто они такие и чего стоит их труд.
— Из милости, получается, работаем, — усмехались мужики после собрания. — Пустоту делать поставили, чтоб чем­нибудь занимались.
Это, людей, конечно, оскорбило, труд потерял смысл, и многие собрались увольняться. Поискали, куда бы перейти, и не нашли. Город был перегружен населением, почти четверть взрослых сидела на пособиях.
— Советовали в Железногорск ехать — у меня ж техникум, — а я дурак — «родина, родина», — жалел теперь Даня Заборцев, молодой женатый парень, уроженец деревеньки Косой Бык. — В Железногорске, говорят, с работой приемлемо.
— Угу, приемлемо, — отвечали ему. — Забастовки там.
— Да это не в нашем Железногорске! В иркутском. В нашем всё чики¬чики: закрытый город, льготы, внимание.
— Вот именно — закрытый. Туда не каждого пустят.
Даня от этого замечания сразу приосанился и ответил:
— Я и есть не каждый. Меня для этого четыре года учили. — Но тут же его плечи снова повисли. — А вот приходится… Жена всего затыркала — денег мало, сама без работы, квартира, как картонка… И соседи всё собачатся.
— А кто соседи? — спросил Брюханов.
— Устряловы. Димка с Маринкой. Из Большакова. Не знаешь?
Брюханов пожал плечами: может, и знал, но не помнил сейчас.
— Ребенок у них, года три. А сами — вот­вот разведутся. Всё к тому… Да и мы с Анькой на грани… Бляха, детей жалко.
Брюханов сочувствующе качал головой, а сам думал о своей семье.
У них тоже трещина за трещиной. Без криков, скандалов, медленно, но явно разваливается семья. Там, в деревне, случались разные ситуации, переживали сложные периоды, но были одним целым: муж, жена, дочка. А здесь всё сильнее разделяются на трех отдельных людей. По вечерам и в выходные томятся вместе в этой квартирке, раздражают друг друга, друг другу мешают.
Еще недавно Алексей жалел, что нет у него сына, сейчас же не то чтобы радовался этому, а с каким­то трусливым страхом представлял, что бы было, если бы у них было двое, трое, четверо детей. И дело не в двух комнатах — их могло бы быть и четыре, но всё равно тесно, неуютно, неудобно. Так бы слонялись из угла в угол или таращились тупо в телевизор. Только не втроем, а вчетвером, впятером.
На родине, в Пылёве, большую часть времени проводили на воздухе; даже зимой находились дела во дворе. Ребятишки по полдня играли на промерзшей до дна пабереге, есть не загонишь. Здесь же оказались словно заперты в квартире, и, главное, покидать ее не хотелось. На работу, в школу отправлялись через силу; долго собирались, проверяли, не забыли ли чего, всячески оттягивали момент выхода за дверь, вызова лифта… И не то чтобы город пугал, но неприятно, неловко, нехорошо было там. А в квартире тесно, муторно… «Привыкнем, — успокаивал себя, заклинал Брюханов. — Привыкнем».
Но вот минул почти год, как переехали, и что­то не привыкалось. Наоборот, тоска только росла, всё больнее царапала. Самое страшное — всем троим снилось и снилось их Пылёво. А уж сны не закажешь, не выберешь, нежелательные не остановишь. Не переключишь на другое, как канал телевизора… И после таких ночей просыпались бессильные, усталые, будто высосанные…
Дочка после школы скорей возвращалась домой, сидела на диване без дела. Просила купить компьютер, провести интернет.
— Ну хоть немного огоимся тут и купим, — отвечала жена. — Тебе тахту купить надо, а то эта кровать — гамак какой­то уже… Надо было ту бабушкину забрать…
— Мне и так удобно.
— Удобно! Сутулой станешь, как Настя Бакова, и что делать с тобой?.. Вообще ничего не хватает, — Елена начинала оглядываться. — Чего хватишься — нет. Говорила же, а мне: «Да там купим, дешевле купить, чем везти».
Алексей понимал, что упреки относятся к нему, но отмалчивался. Действительно, многое он настоял не брать, а теперь этого не доставало. И купить — то денег нет, то попросту не находится в магазинах. Но, с другой стороны, куда тут всё влезет?.. Зато представлявшееся нужным, важным, оказалось на новом месте громоздким хламом.
Кое¬как придали квартире жилой вид, но лоджия всё забита — даже в солнечную погоду, если свет не включать, в большой комнате сумрак. И ни сарая, ни чердака… Добивались тут, чтоб в подвал пустили.
— Подвал технический, — ответили в жэке, — для складирования не предназначен.
И как хочешь, так и распихивай всю эту трехомундию! Поэтому и бросали, оставляли многое из того, что вроде как не особенно нужно. К тому же, хоть и подсознательно, было желание начать жить в городе с чистого листа. Если уж оказались в городе, то и квартиру обставить по городскому. Поэтому приходилось покупать то одно, то другое…
— У вас же в школе компьютеры есть, — вспоминал Алексей.
— Не хочу в школе.
— Ну, в деревне в школе сидела, домой не дозовешься.
— А тут не хочу.
— Что, — старался угадать Алексей, — дразнят тебя, что ли?
Вполне могли дразнить, подшучивать. Во­первых, новенькая, а во¬вторых, из другого мира. Вроде тот же район, но разница большая между городом и деревенькой за триста с лишним километров вверх по реке. Даже язык отличается. Алексей не раз, сказав привычное ему словцо, ловил недоуменно¬насмешливые взгляды некоторых колпинцев. Иногда просили объяснить, что значит, к примеру, «каржавеет», «подкурни», и он не сразу находил слова, близкие по значению:
— Ну как… каржавеет, это… ну, грязнеет… Не грязнеет, а пылью покрывается… Такой, как коркой… Подкурни?.. Это так вот, пригнувшись, пройди… снизу…
В деревне часто нужно было говорить быстро и коротко, чтобы одно слово заменяло собой несколько. Разгружают кузов леса, и нужно предупредить кого¬нибудь, что сейчас его может задеть стволом, вот и кричишь: «Подкурни!» И тот, стоя спиной, нагибается, делает шаг в сторону. Крикнешь: «Пригнись!» — пригнется, но не отшагнет, и вполне прилетит по затылку… Или — висит белье во дворе, а соседи за забором чего¬то трусят, пыль столбом. А может, вихрь налетел. Вбегаешь в избу и говоришь жене: «Постирушки снимай — закаржавеют!» И жене моментом становится всё понятно.
И вот, допустим, сказанула дочь незнакомое остальным слово, и ее начали поддразнивать, подшучивать, кличку какую¬нибудь прилепили. «Каржава», «Подкурка», «Шляча»…
— Да никто не дразнит, — отводила глаза дочка. — Не хочу просто. Неинтересно там.
— Не пускают, что ли, к компьютеру?
— Пускают. — Щеки ее стали краснеть, и Алексей не мог понять, то ли она не признается и досадует, что отец догадался, то ли сердится, что он подозревает ее в слабости, в том, что позволяет над собой смеяться, не давать посидеть за компьютером в неведомом ему, Алексею, интернете.
— Пускают, — выдавила. — Просто — не хочу там. И всё.
— А ребята как? — Он перечислил земляков. — Учатся? Нормально?
— Так… — Но дочка тут же спохватилась, поправилась. — Да нормально вообще¬то.
У нее самой оценки были неплохие, у учителей никаких замечаний. Правда, единственное: «Немного замкнутая, но, наверное, адаптируется, привыкнет».
«Привыкнет, — слушая вернувшуюся с родительского собрания жену, повторял про себя, как спасение, Алексей. — Привыкнет… привыкнем. Куда деваться?»
Успокаивался и мыслью, что дочка необщительная такая из¬за возраста. Тринадцать лет, переходный возраст… Да и раньше, в деревне, они по душам разговаривали нечасто — как­то само собой шло и шло. У каждого были свои обязанности, не исполняя которые каждый, даже семилетний ребенок, понимал: жизнь будет хуже, стол беднее. И главное, каждый друг без друга не мог, поэтому даже если ругались, то коротко — необходимо было продолжать общее дело. Хоть и занимаясь своим, но все­таки общее. А здесь можно, по существу, и не замечать друг друга. Еда хоть какая¬то в холодильнике найдется, батареи теплые, вода в кранах…
Вот так медленно, постепенно Брюхановы становились чужими. Даже ели вместе нечасто: у каждого свой распорядок жизни.
Алексей тяготился тем, что дочка не отвечает на его вопросы искренне, всё дуется чего¬то, глаза отводит. Не в одном же компьютере дело… Но однажды она спросила его, и Алексей, услышав вопрос, так же, как и она недавно, отвел глаза, не зная, что и как ответить. И почувствовал, как скулы запекло прилившей кровью.
Сидели в большой комнате вдвоем, жена была то ли в ванной, то ли на кухне, тихо бубнил телевизор, на экране мелькали картинки. И дочка спросила:
— А почему вы не стали сопротивляться, когда сказали, чтоб уезжать?
Потом, вспоминая слова этого дочкиного вопроса, Алексей удивлялся, что сразу, мгновенно, понял его смысл. Да и дочка не сформулировала понятнее, значит, была уверена, что отец поймет и так.
А ведь раньше, еще в Пылёве, ни разу не заговаривали об этом. Сосредоточенно собирали вещи, заботились о том, где бы достать побольше коробок, ящиков (у продавщиц на несколько месяцев была очередь за пустой тарой расписана), мешков. Потом съездили все втроем в город, осмотрели эту квартиру на седьмом этаже. Порадовались, что вроде бы никакого брака, и комнаты просторные, лоджия застекленная, кухня удобная, унитаз работает… Дочка сразу стала представлять, где в своей комнате что поставит; была воодушевлена.
Потом переезд, затем угрюмость. А теперь — такой вопрос.
— И как ты представляешь это сопротивление? — сказал Алексей, понимая, что отвечать вопросом неправильно. — Закрыться в избе и не пускать?
— Ну, не знаю. Подписи же, бывает, собирают, протестуют… Вон в Москве постоянно митинги.
— В Москве — да. В Москве Кремль… А нас тут кто заметит… Ездила делегация, кого обманули, в Красноярск, даже на заседание законодателей пробрались. Их выслушали и выставили… И ничего. — Но дочка спросила о другом — не о проблемах с переселением, а о самом переселении. — Почему стали переселяться?.. — Нужно было ответить, даже уже не столько дочке ответить, сколько самому себе. — Если бы электростанцию лет десять назад строить начали, народ бы поднялся, скорее всего. А так — я вот как себя помню, с самого моего детства, то и дело говорили, что вот­вот придется нам уезжать. И тогда многие уехали, многие хотели уехать… В город верили тогда, и города были другими… Центры культурной жизни, прогресса… Да и, — вздохнул Алексей, — не поспоришь в советское время. Как это спорить — ведь всё для страны, для народа. Кто спорит, значит, враг… Но дело тянулось — то строили, то бросали, то насильно переселяли, то говорили «живите», то один уровень водохранилища, то другой. Новый Кутай начали ставить, Новое Большаково, потом оказывалось, что и их затопит… Из людей за эти тридцать лет всю душу вытянули. И добились, что мы сюда, как на крыльях прилетели. Людям нужна определенность хоть какая¬то.
Замолчал, понимая, что ответил не очень­то складно. И тут же новый вопрос:
— А правда, что ГЭС одному человеку принадлежит?
— Какому одному?
— Ну, этому, олигарху… Как его?..
— Баняку¬то?
— Ну да!
— Нет, не совсем. Там у них и государственная часть, и… частная… Баняк по алюминию у нас… ну, в стране, главный, и как раз завод строят сейчас… Вообще, где частное, а где страны — не разберешься. Как специально запутали, чтоб концов не найти.
«Не надо девчонке мозги засорять», — остановил себя, а вернее, сам не знал, что толком говорить, как объяснить ей то, в чем сам не разобрался и вряд ли разберется…
Да что он, электромонтер Алексей Брюханов, когда и премьер с вице¬премьером разобраться не могут. С полгода назад показали в «Новостях» их разговор.
— Компания, которая управляет строительством ГЭС, оказывается, зарегистрирована на Кипре, — словно по секрету, но на камеры докладывал вице¬премьер. — Она активно использует, скажем так, вексельные схемы в своей деятельности.
— И что вы предлагаете? — хмурясь, спросил премьер.
— Необходимо решить вопрос о перерегистрации в Российской Федерации.
— Решайте. Но нужно и наказать тех, кто способствовал выведению стратегического объекта со всеми юридическими правами за рубеж.
Вице­премьер быстро и мелко закивал:
— Мы готовим документы для передачи их в правоохранительные органы.
После этого известия люди в Колпинске слегка воодушевились, стали руки потирать: «Счас полетят воровские головушки». Особенно сильно ждали, что разберутся с миллиардером, алюминиевым королем Олегом Игоревичем Баняком. Не раз этого Баняка президент с премьером, не говоря уж про журналистов, ловили за руку на очень сомнительных, явно противозаконных делах. Но всё ему сходило — потупившись выслушает от руководителей государства нотацию, как нашкодивший школьник, и — дальше… Теперь, говорят, почти постоянно живет в Лондоне, оттуда управляет разбросанными по России комбинатами, заводами — империей Олега Баняка, — на родине лишний раз не появляется.
— Да кто его посадит, — не дождавшись скорой расправы, стали усмехаться одни. — Он же родственник Ельцина, член Семьи…
— И что? — не соглашались другие. — Время переменилось… Да вот Путин как его тогда при всех: «Подойдите сюда и подпишите, чтобы людям оставили работу, платили деньги. И ручку верните».
— А¬а, цирк. Показуха.
— Нет, мужики, сейчас Путин снова президентом станет и разгонит всю эту шушеру. Крепко они в страну впились. Как клещи — с головой.
— Ну да. Тем более — не знает всех подробностей. Как тут с нами, например…
— Хе хе, не знает… Может, и не знает. А что, когда из премьеров обратно в президенты придет — узнает?
— Так¬то оно так…
Брюханов соглашался то с одними, то с другими. Но все­таки, считал, суть не в том, что одних переселяли в нормальные квартиры, а других — в фанерки, которые сразу расползаться стали, третьи же до сих пор без жилья — не попали в списки, выпали из списков, не захотели подписывать ордера на то, что им предлагали. Не в том тоже, что земли не дали — шесть соток под дачку и те надо покупать… Не в этом…
Главное, что мучило: разве нет других, новых способов добывать электроэнергию, кроме как строить плотины, затапливать тысячи гектаров земли? Атомные станции ругают, но ведь они все­таки разумней, чем вот это, то — что сделали у них. И их ГЭС не последняя, не доделка советского времени — собираются новую строить ниже по реке. И снова, значит, будут топить огромные территории, переселять людей, вырубать, жечь, бросать, судиться…
Но большинство не заглядывает в причину — большинство ругает следствие коренной ошибки. Или как это назвать? Как назвать уничтожение части страны? И если подсчитать, сколько затоплено, утоплено земли их каскадом ГЭС, Волжским каскадом, Енисейским, на Оби, на Каме, на Дону, то ведь наверняка окажется, что в целом покрыта рукотворными морями какая¬то очень немалая часть России. Одна пятидесятая, одна семидесятая… Да, права дочь, — надо купить компьютер, провести интернет. Там, говорят, про всё написано…
Но даже если не так много проглотили эти водохранилища земли в километрах, то уж точно погублена лучшая земля. В их районе и в соседних люди жили в основном в низинах вдоль рек, на островах были пахоты, на прибрежье сено косили, пасли скот. А сейчас глянешь — от истока до их плотины, на протяжении почти тысячи километров, почти не осталось природного берега. Все пашни, луга, поскотины похоронены под водой. И теперь берегами стали склоны гор, топи и болота, гнилая тайга. А люди существуют в искусственных городах и поселках вдали от то и дело меняющих свой уровень из¬за сброса воды, набора воды запертых рек, на камнях или глине. И если в магазины не завезут в течение недели продуктов, или на месяц задержат зарплаты, начнется голод. Запасы делать не из чего, да и хранить негде.
Летом две тысячи девятого года, когда еще деревни стояли почти целые, народ в основном оставался, по реке проплывали писатели. Среди них был и тот, что когда­то, во времена развитого социализма с его всесоюзными, всенародными ударными стройками, написал книгу о затоплении родных ему земель в этих же краях, на этой же реке. Там в семидесятые воздвигли станцию, и возникло водохранилище, поглотившее несколько деревень, заставившее жителей перебраться на новые, неудобные, неуютные места. Та ГЭС стала третьей в каскаде, их — четвертая…
Алексей читал эту книгу еще школьником, и тогда горе героев ее не очень задело. Да и что может по-настоящему задеть человека лет в четырнадцать¬пятнадцать? Наверное, лишь свои переживания, личные… Наоборот, он слегка завидовал переселяемым — хотелось уехать из их маленького, забытого богом Пылёва.
Второй раз прочитал ту книгу лет пять назад, когда переселение стало делом решеным. Читал и поражался: как после нее, так зримо показавшей ту уже давнюю трагедию, такая же трагедия может повториться? И чем объяснить, что, с одной стороны, этому писателю именно за эту книгу продолжают давать государственные премии, называть его нашей совестью, а с другой, строить новую, но точно такую же электростанцию, водохранилище которой уничтожит еще несколько деревень, а их жителей превратит из хозяев в унылых квартирантов?.. Вот президент благодарит писателя за его смелую правду, за нравственность и духовность, жмет ему руку своей — той рукой, которой подписал документы, которые велят к такому¬то сроку очистить деревни от людей, избы сжечь, лес вырубить, кладбища сровнять с землей и оставшееся отправить под воду. И всё это для того, чтобы вырабатывать электрический ток… Неужели нельзя было за тридцать с лишним лет изобрести, как по¬другому его вырабатывать?
В школе учительница часто повторяла: «Литература учит. Учит, как надо, а как не надо, что хорошо, что плохо».
Да, может, и учит, да толку­то… Внутри себя человек может быть сколько угодно и честным, и правильным, и справедливым, а обстоятельства постоянно заставляют его поступать против совести и убеждений. Хм, есть такая невеселая шутка: «Трудно быть человеком — люди мешают».
Писатели в тот раз целый день бродили по улицам, заходили во дворы, в избы, слушали людей, кивали, сочувствующе вздыхали. Написавший книгу про свою затопленную родину всё потирал глаза, кривил, как от боли, лицо. Молчал… Словно на место скорого природного бедствия они приехали, осматривали то, что должно быть вот­вот уничтожено каким­нибудь ураганом, цунами. Но ведь не природное бедствие надвигалось на деревню и на весь этот край, а рукотворное. Остановимое.
Если всем дружно заявить: «Нельзя!» — оно не случится.
Но никто из писателей, сочувствуя, сострадая, не взял и не сказал: «А давайте не уйдем. Останемся. Не имеют они человеческого права гнать людей со своей родины». Может, и глупо, и наверняка бесполезно, но чего¬то такого большинство пылёвцев ждали. Заверяли писателей, что не хотят уезжать, не видят себя не здесь. Даже желающие перебраться в город на людях выражались осторожно:
— Интересно бы, конечно, пожить благоустроенно, но жалко это всё… Ведь канет навечно.
Некоторые выкрикивали в отчаянии:
— На что нам кормиться?! Тут хоть картошки наростим, рыбы поймаем, куриц держим… свиньи. А там? Перемрем ведь с голоду¬у!
Ирина Кайхер, социальный специалист, объясняла гостям, что это не просто эмоции:
— Тем, кто работал здесь в совхозе, выделены паи по двенадцать гектаров. У кого дом в частной собственности — жилье обещают предоставить в частную собственность… И это — всё. Ни земли не обещают, ни работы. А у большинства, да почти у всех, никаких сбережений — не из чего копить. Бросают людей, как в пропасть.
Писатели кивали, явно искренне разделяя боль, но отмалчивались. Не замечали или не хотели, боялись замечать ожидания местных услышать от них сильные слова. Даже вопросы задавали скупо.
Лишь один раз — по крайней мере, при Алексее — старый писатель спросил о том, что могло бы взорвать людей:
— А если откажетесь выезжать?
— Да, мы этот вопрос поднимали, — сказала Ирина. — Нам ответили, что оценят на глаз избу, усадьбу, дадут на руки сколько там посчитают нужным — пятьдесят тысяч, семьдесят — и насильно посадят на паром, отвезут до города, а там дальше — как хочешь.
— Но ведь это незаконно! — возмутился другой писатель, полный, в очках.
— Да уж наверное незаконно. Надеемся, до этого не дойдет, но всё равно… Как люди жить будут, на что — я не знаю.
— Оккупация! — плачуще выкрикнул третий гость, с седой острой бородкой. — Пришел враг! Будто при оккупационном режиме…
Старый писатель сморщил свое плоское чалдонское лицо, отозвался:
— Не в этом дело, Валя, не в этом… Если бы Россия была одна на этой земле, то можно было бы миновать. Но когда пошла такая гонка, что уж было делать? Пришлось соглашаться с этим со всем, и заваливать реки, пускать ракеты, поливать землю бетоном…
Вечером писатели сели в катер и отправились в Кутай, бывший райцентр, где еще работала заежка. А совсем недавно, уже здесь, в квартире, Алексей случайно увидел старого писателя по телевизору.
— Народ отступился, — журчал его тихий, бессильно­лепечущий голос. — Если раньше он отступался, то ненадолго. Он брал себя в руки. А тут он не захотел уже. Он устал.
Алексей рассердился:
— Да не устал! Не устал, а запутался. Что нам делать было? Скажите!
Посмотрел на экран, на изрезанное глубокими, как рубцы, морщинами лицо писателя, ожидая ответа. Но тот журчал о другом:
— Сейчас, мне кажется, обречен весь мир. Подошло время негодности этого мира.
И такие слова пригасили негодование; стало жалко умирающего старика, умирающего с такой уверенностью. В негодность мира Алексей уж точно не верил, наоборот, считал, что мир становится лучше и лучше, и если бы воплощать все изобретения, применять достижения, то жилось бы вообще отлично. Пока же люди из¬за лени или жадности ведут себя на Земле, как бандиты, прилетевшие с другой планеты. Высосут эту и вернутся обратно, на какую¬нибудь свою Альфу Центавра.
Но скоро человечество одумается и поймет, что Земля родная и единственная, не надо губить ее, так бешено выкачивать нефть и газ, косить леса. Одумается, станет беречь Землю и самих себя, своих потомков.
Писателя понять, конечно, можно — часто Алексей наблюдал, как чувствующие близкую смерть озлобляются на всё вокруг, разругиваются с детьми, не хотят никого близкого видеть, зато могут первым встречным излить душу. Так, видно, и он: «Мир обречен… негодность этого мира…»
Теперь, после вопроса дочки, почему не сопротивлялись, Алексей часто вспоминал о том писательском визите. И ведь, действительно, призови они, уважаемые, известные на всю страну люди не выезжать, остаться там — «Где тут у вас свободная избушка? Мы с вами!» — большая часть людей поддержала бы. Кто¬то бы, конечно, уехал, но в основном остались. Только и ждали чего¬то такого, какого¬то подобного слова, поступка… И увидел бы тогда старый писатель, что не отступился народ. Поддержал бы и Кутай (а там тысячи три жило), Сергушкино, Проклово, Усольцево, Большаково…
Брюханов ярко, до мурашек, представлял это почти восстание и тут же хмыкал над собой, но от этих хмыков картинки становились ярче и отчетливей, как­то слаще… В детстве любил фантазировать, и вот на пятом десятке вернулось.
Порой он вполне серьезно рассуждал: «Но хоть заяви они, что остаются в деревне, и там бы, наверху, перепугались. Такие люди, а готовы с народом… И ведь можно было если не спасти Пылёво, Кутай, то хоть под это участки выбить, условия лучше… компенсаций добиться».
— Тьфу! — отплевывался; вместо сладости мечтаний, в которых он сам и остальные были героями, готовыми держаться на своей земле до последнего, стало муторно, как только появились мысли­расчеты, корысть.
Но корысть ли — клочок земли под огород, баньку, сарай?.. Хоть было бы куда сунуться. В земле поковыряться, гвоздь в доску вбить.
«Долго мы здесь не протянем, взаперти, — слоняясь по квартире, думал Алексей. — Одуреем, перегрыземся, разбежимся».
И всё чаще выходил на лестницу, подолгу курил, сидя на бетонной ступеньке, подложив под зад один из прошлогодних дочкиных учебников.

Иллюстрация:  Никита Власов

Об авторе:
Роман Сенчин родился в 1971 году в городе Кызыле. Служил в пограничных войсках, в 2001 м окончил Литературный институт имени Горького (семинар Александра Рекемчука).
Дебютировал в центральной российской печати весной 1997 года (еженедельник «Литературная Россия», журнал «Знамя»). С тех пор публикуется в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Наш современник», «Дружба народов», «Сибирские огни», «День и ночь», «Урал», «Абакан литературный» и других изданиях.
Автор нескольких книг прозы и публицистики, в их числе «Афинские ночи», (2000), «Минус» (2002), «Нубук» (2003), «Вперед и вверх на севших батарейках» (2008), «Московские тени» (2009), «Елтышевы» (2009), «Иджим» (2010), «На черной лестнице» (2011), «Тува» (2012), «Чего вы хотите?» (2013).
Рассказы и повести переведены на немецкий, английский, шведский, финский, арабский, испанский, французский, сербский языки.
Лауреат премий еженедельника «Литературная Россия» (1997), журналов «Кольцо А» (2000), «Знамя» (2001), «Урал» (2010), премии «Эврика» (2002), «Венец» (2006), Горьковская (2011), Правительства Российской Федерации (2012), «Ясная Поляна» (2014). Вошел в шорт¬листы премии имени Юрия Казакова (2006),
«Ясная Поляна» (2009), «Русский Букер» (2009), «Национальный бестселлер» (2010), «Большая книга» (2010), «Русский Букер десятилетия» (2011), «Золотой Дельвиг» (2012, 2013).

читать далее

рейтинг:
0
 
(0)
Количество просмотров: 4474 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама

наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode