шо нового

ШЕДЕВР
 
18:01/13.01.2015

Элина Свенцицкая (Донецк)

ШЕДЕВР

Я работаю в жанре шедевра. Напишу шедевр — и сразу требую всемирного признания от моего мужа. А муж требует от меня выполнения супружеских обязанностей. Но супружеских обязанностей я выполнять не могу, потому что тогда у меня не будет времени для создания шедевров. И поэтому мой муж посылает меня. Меня вообще часто посылают, но только очень достойные люди. Муж считает, что они мои любовники, но все это неправда. Конечно, мы гуляем по ночам, беседуя об амбивалентном производительном низе, конечно, мы пьем шампанское и смотрим на звезды, — но при чем же здесь любовь?
Если бы мой муж знал об этом, он бы не встречал меня темной ночью на троллейбусной остановке с железным ножом. Но вот он стоит под луной, и точит, точит, точит нож, а я выхожу из трамвая.
— Здравствуй, Петя, — говорю. — Вот спасибо, что ты ножик наточил.
— Да, — говорит, — наточил. Специально для тебя.
И зарезал он меня этим ножом. Только брызнула кровь, и упала я, как подкошенная, на пыльный асфальт, между урной и забором. И пошел он от меня не оглядываясь, не думая о том, кто же за меня напишет мои шедевры.
И знаю, что всемирного признания мне так и не дождаться. Ни от мужа моего, меня убившего, ни от моих детей, от меня разлетевшихся, ни от этих людей прохожих, мимо и мимо идущих, с которыми так хочется заговорить, только вот что им сказать?..
— Простите, вы не скажете, который час? — спрашиваю я их. — Конечно, вы скажете, только вы сначала простите… Вы не знаете, за что меня простить, только скажете, который час? Но за что простить, всегда найдется, было бы желание прощать.
А они идут и идут, и мимо и мимо. Не понимают они ни меня, ни шедевров моих, один из которых я только что написала.

ТОТ, КТО ЕЛ КИПЯТОК

Когда моя мама вышла замуж за моего папу, бабушка очень не хотела, чтобы у них были дети. И потому советовала моей маме:
— Деточка, я понимаю, что это трудно, но заведи хорошую привычку. Когда кончишь, сначала попрыгай, а потом пописай.
Но как моя мама ни прыгала, как ни писала, а я все равно появилась, появилась и стала жить, потому что ничего другого мне не оставалось. Жила я до тех пор, пока не вышла замуж. Когда я вышла замуж, моя мама, конечно, очень не хотела, чтобы у нас были дети. И все время повторяла бабушкин совет:
— Хочешь избавиться от нежелательных последствий — прыгай и писай.
Но как я ни прыгала, как ни писала, дочка у меня все равно появилась, муж ушел, а мама умерла. И стала я жить в однокомнатной квартире, время от времени выходя замуж, пока мы не остались совсем одни, в девятиэтажке, затерянной между общежитием и ставком. Остался город, где все для нас были чужими, кроме бывшего мужа, жившего с новыми детьми где­то на Шандровке.
Между тем жить становилось все хуже и хуже, еды становилось все меньше и меньше. Каждый день я звонила своему бывшему мужу и докладывала ему, что у меня скачет давление, а дочка падает в голодные обмороки. Но муж знал, что я старая шизофреничка и не верил мне. Между тем давление скакало, дочка падала, и обе мы не могли выйти на улицу, чтобы купить хлеба, тем более что и денег у нас не было. Все, что было съедобного, мы съели, и остался только чайник с кипятком. Мы ели кипяток утром и вечером, пили его на завтрак, обед и ужин, и ночью вставали и приникали к чайнику. Потом мы вспомнили про животных.
Ласточку убила дочка. И мы съели ласточку. Потом мы убили хомяка и тоже съели его. Кости и шкурку похоронили. И поставили над могилкой крест из щепочек. А потом опять пили кипяток для разнообразия из кофейников, из глубоких тарелок, из сахарницы и масленки.
Но легче не становилось, а муж не приходил, потому что знал, что я старая шизофреничка. Мы стояли на балконе и заглядывали в руки каждому прохожему, но никто ничего не нес, и никто ничего не нес нам. А по ночам мне снился крест из щепочек, и я плакала. Я знала, что это я убила ласточку, это я убила хомяка, это я убила, потому что не слушала старших, плохо прыгала и мало писала, мало прыгала, плохо писала, не так прыгала и не туда писала, не туда прыгала и не так писала, и вообще я запуталась, и простите меня.

PER RECTUM

Она была дочерью хороших родителей. Родители у нее были умные, добрые, красивые и все делали так, как надо. А она была их дочерью, только не очень умной, совсем недоброй, абсолютно некрасивой, и все она делала не так. Даже родиться она не хотела как все нормальные люди: все выходят вперед головой, а она — ногами. Так она и шла по жизни, аки покойница, и все посылали ее туда, откуда эти ноги выросли.
Вначале она пошла в школу, и одноклассники пинали ее, выдирали волосы и посылали в это уязвимое место, и она уходила. Потом она посетила ряд церквей, костелов и даже одну мечеть, умоляя из этого темного места ее исторгнуть, но все упорно посылали ее обратно.
— Где же тот, кто омоет меня, обмоет меня, умоет меня, подмоет меня? — шептала она во сне.
— Все там же, — отвечал ей некий голос и пели ангелы. Затем она на несколько лет погрузилась в забытье. И все любовники уже достали ее через это место, куда она их и посылала. Время от времени она вдруг вспоминала о своем еврейском происхождении, проникала в синагогу и сквозь дырку в перегородке в женском отделении пыталась разглядеть умных евреев.
— Где умные евреи? — допрашивала она раввина, а раввин вздыхал и разводил руками, щелкал на компьютере и смотрел куда¬то за окно, где завывали сизые голуби. Ей было трудно, потому что в конце тоннеля, называемого прямой кишкой, почти невозможно увидеть свет.
А ее умные, добрые, красивые родители изо дня в день в самых деликатных выражениях объясняли ей, что она делает неправильно, чего не учитывает, кого не понимает и в чем она виновата. Потому что они все делали правильно, все учитывали, всех понимали и ни в чем не были виноваты, и она была им благодарна с утра до вечера, с понедельника до воскресенья, от Биробиджана до Шеола и во веки веков, за то, что они ей все объясняли и даже названия не знают того места, через которое ей все достается.
Хотя иногда, когда жизнь совсем доставала ее, она думала, что бы такого сотворить, чтобы родители перестали быть правы, и постепенно она поняла, что единственная возможность поколебать их уверенность — просто перестать жить. Чем больше она об этом думала, тем больше ей это нравилось. Она представляла, как ее родители станут родителями самоубийцы и поймут, наконец, что родители самоубийцы не могут быть ни в чем не виноваты.
И она решила готовиться. Для начала она написала два письма: одно родителям, другое — Господу Богу, зная точно, что оба дойдут до адресатов, и в обоих стояло: «Вы виноваты в моем рождении и смерти и теперь живите с этим, как хотите». Потом она накинула шубу из меха горного козла, выкурила сигарету «Президент» и влезла на скользкие перила балкона. Нога подвернулась, и она полетела задом, но не падая, а взмывая в облака. «Господи, — подумала она, — и тут не так, как у людей».
Она летела все выше и выше, летела и таяла, таяла и превращалась в тучку, а тучка становилась дождем, и она была дождем, а вместо капель с неба падали белые гладиолусы и белые астры, круглые, словно ягодицы. Цветы падали на скамейки, падали под ноги прохожим, падали вокруг дома ее родителей и, проникая сквозь крышу, засыпали обеденный стол и супружеское ложе, на котором она была зачата.
— О Господи, зачем нам эти цветы? — заплакали родители. — Верни нам дочь.
А цветы все падали и падали, и небо стало белым, и земля стала белой, и все это была она, и все это было для них, хотя им¬то как раз и не нужно. Но она все равно радовалась: вот и она во что­то воплотилась, стала осязаема и благоуханна. И было невозможным счастьем, что из задницы и из передницы, из небывалой прорвы бытия сыпалась она на дворы и вокзалы, на свалки и пепелища, на пустыни и джунгли, и на Марианскую впадину, где на глубине двенадцати километров живет одинокая рыба с прожектором во лбу.

КАК ВСЕ

А они живут как все. Да, они все абсолютно как все, и ничем от них не отличаются. И они это прекрасно знают и считают, что так и должно быть. Потому что если не будет таких, как все, то что же это будет?
И дом у них как у всех. Четыре комнаты — и только в одной убрано. Но в ней не живут. В ней только выставка посуды и суровые люди в рамках на стенах. Этот дом был в городе, как все, засыпанном снегом, дом среди снегов, и ржавые палки на асфальте, и чья¬то кровь на снегу.
В первой комнате жил хозяин. Он, как все, был умный по жизни, работал в разных местах, пел в хоре и в самодеятельности танцевал ламбаду. Как все, после работы в разных местах он расслаблялся, пил пиво и курил на балконе, а потом смотрел вниз на слетающий с сигареты огонь. А потом, как все, шел ужинать, смотрел телевизор, и всю ночь ходил от стены к стене, время от времени ударяя кулаком в притолоку.
Во второй комнате жила его жена. Его жена была тоже как все, она работала в школе учительницей обслуживающего труда и считала себя жертвой антисемитизма. Самое интересное, что никто ее не считал еврейкой, и нос у нее был почти нормальный. Но и ее, как и многих, сократили, и из¬за чего же, спрашивается, это могло случиться, если не из¬за всеобщего антисемитизма? Как у всех, ее письменный стол был забит рваными бумажками, сломанными карандашами, не пишущими ручками. И придя с работы, она, как все, тихо сидела за столом, перебирая эти бумажки, карандаши и ручки. А теперь, когда ее сократили, ей ничего не оставалось, как перебирать эти бумажки, карандаши и ручки, размышляя о происках антисемитов.
А в третьей комнате жила ее свекровь. Как все свекрови, она была образцовой хозяйкой и никогда не заливала соседей. В ее длинной жизни все время так получалось, что жила она в одном городе, а работать ездила каждый день совсем в другой город. И всю жизнь моталась по автобусам, как все, с полными сумками, с какими-то кульками и сеточками, перетянутыми веревочками, которые развязывались, а пакеты лопались и рассыпались, а она их пересчитывала, все боялась забыть, потерять. А потом она, как все, ушла на пенсию, и ей стало нечего делать, и она целый день сидела в своей комнате и читала письмо, полученное сто лет назад.
«Дорогая моя Надя. Я просто так подобрал одно стихотворение с поэзии, прочитать тебе перед сном, ты ведь любишь это. Я люблю песни советских композиторов, у меня приемник, я его никогда не выключаю, даже когда меня дома нет, под музыку засыпаю.
Неизбывно и подспудно,
Как поток лучей моих,
Разделить, наверно, трудно,
Cчастье ровно на двоих.
Что тебе еще черкнуть? У тебя грехов с избытком, я тебе верю. Я тоже не ангел, но это еще терпимо. Хозяйские руки нужны, а остальное все будет. Одному жить — это сосуществование на земле».
А рядом с ней на соседней кровати жила ее сестра, старая девушка, как все, как всегда, больная. Когда¬то у нее, как у всех, была сложная личная жизнь, но это было давно. И теперь ей ничего не осталось, кроме как рассказывать об этой личной жизни другим. Но только никто ее не слушает, как и всех, никто никогда не слушает. И она, как все, рассказывает ее самой себе, и, как все, сама себя слушает.
А потом, как все, ложится спать и, уже засыпая, вспоминает, как давным¬давно, до всей этой проклятой личной жизни, лет в пять или шесть, у нее, как у всех, была любимая игрушка — розовый кот Барсик. Как все, она с ним и спала, и ела, как все, она его целовала и обнимала, как все, она с ним гуляла, и там, на улице, колотила, пинала ногами, от лужи к луже, поднимала с земли, отряхивала и снова колотила, и плакала, и плакала, и плакала.
Вот ночь. И все в этом доме спят. Все спят, как все, и видят обычные сны. За окном большая луна и качаются деревья, как будто бы рассказывают страшную сказку. И нет никого и ничего, только пятна лунного света на серых спинах домов. И собаки лают где­то вдали.
— Помогите! Помогите! — кто­то кричит в темноте.
Женщина в красном халате стоит посредине улицы и хрипло зовет на помощь. Тишина и темнота. Все спят, как все, и видят обычные сны.
— Спасите меня! Умоляю!
Никого нет. Никто не слышит. Спит дом. Дом, который будет вечно для них уютным и надежным пристанищем и который они назавтра покинут. Покинут, как все. Потому что я не знаю: где они, эти все, живут? И где, в какой момент, наш путь пересечет злое и жалкое безумие?

ЧТО-ТО НЕ ТАК

Татьяна сидела перед зеркалом и думала о своей жизни. Она смотрела на свое лицо и понимала, что это лицо несчастливого человека. Уже много лет она видела один и тот же сон: у нее на груди танцуют совы — большая и маленькая, машут крыльями и кружатся, топают ногами по ребрам, громко, и улетают.
Все люди, которые с ней жили, считали ее неадекватной. Она любой разговор сводила к тому, что с ней не так и почему. Начиналось все вроде бы безобидно:
— Сегодня был очень тяжелый день. Меня только что взяли на работу, а сегодня выгнали. А два года назад я хотела написать детскую книжку, но у меня ничего не получилось… А четыре года назад я вышла замуж и через неделю муж меня бросил.
И потом спрашивала:
— Объясните мне, что со мной не так? Почему у меня ничего не получается?
И смотрела в глаза в упор, длинным и бледным взглядом, сплетя пальцы под подбородком. Все пожимали плечами, но ей и не нужно было, чтобы кто­то что­то говорил.
— Все дело, наверное, в том, — говорила она за завтраком, — что я очень завидовала старшему брату. Он раньше меня пошел в школу, и когда он приходил в этой своей форме с желтыми пуговицами, я просто хотела его убить!
И качала головой, и снова спускалась на веревках в погреб своего детства.
— Я знаю, — говорила она, убирая со стола посуду, — это все из¬за моей няньки тети Моти. Она водила меня к себе домой и показывала кабана, которого откармливала на убой. А потом кабан подох, и она бегала вокруг него и страшно кричала.
А время шло, и Татьяна опять пошла на работу, но, проработав недели две, уволилась. А потом она сняла квартиру напополам с подругой, но вскоре с подругой разругалась и опять вернулась к родителям. Вернулась она внезапно, в ее комнате царил хаос, и она ходила по квартире и все время спрашивала: «А где теперь моя косметичка? А где у вас в доме пепельница?». И снова не было ничего, и снова она возвращалась к тому же.
— Я думаю, это все случилось со мной потому, — говорила она за обедом, — что моя бабушка была слишком ко мне строга. Понимаете, она была все время мной недовольна. И в школе я училась не так хорошо, как она хотела, и всегда давала мне почувствовать, насколько она недовольна. И поэтому я все время чувствовала себя виноватой.
Вечерело. За окнами сгущалась тьма, неудачи обступали со всех сторон трехкомнатную квартиру в хрущобке, и жесткий электрический свет падал на усталые лица. Татьяна ложилась в кровать и засыпала. И опять ей снились совы — большая и маленькая — они танцевали на ее груди, громко ухали и опять танцевали, и нельзя было ни пошевелиться, ни проснуться. Но она просыпалась.
— Я знаю, почему моя жизнь пошла наперекосяк, — говорила Татьяна за завтраком. — Это из¬за тех мальчишек, которые забрали у меня моего котенка. Кинули и утащили его в подвал. А я тогда целый день ходила по двору, но в подвал зайти боялась.
И она уходила на балкон, курила одну сигарету за другой, возвращалась, садилась перед телевизором и щелкала пультом. Перед ней мелькали яркие картинки, чужие разговоры. Ей становилось одиноко, грустно, скучно, и опять мысли возвращались к тому же.
— Теперь я точно поняла, почему все не так, — подходила она к сестре. — Это все из¬за тех журналов, которые были под матрацем у моего первого мужа. Там были такие картинки, что у меня из¬за них резко понизилась самооценка.
Сестра кивала и уходила в свою неизвестную жизнь. И мать с отцом тоже кивали и уходили в свою неизвестную жизнь. И брат тоже кивал и уходил в свою неизвестную жизнь. Только у Татьяны не было этой неизвестной жизни. Ни одной живой души рядом, и за окном черным¬черно.
И Татьяна снова и снова возвращалась к тому, что же с ней не так, обвиняя в этом родственников — близких и дальних, друзей, знакомых и полузнакомых. И не осталось уже ни родственников, ни друзей, ни знакомых, ни полузнакомых. Она пережила все — нездоровую атмосферу переходного периода, кризис, депрессию после кризиса и спад после депрессии, инфляцию, опять кризис, потом обвал и нездоровую атмосферу переходного периода, но мысли у нее остались неизменными. Отчего же все так случилось? Почему все произошло именно так? Почему все так, а не иначе?

ГРЯЗНЫЙ ШИЗОИД

Я шла по улице и вдруг услышала:
— Нужно держать ее в черном теле.
Я остановилась. Нет, это не обо мне сказали, но тем более страшно. Что это — черное тело? Где оно находится? И за что помещают человека в черное тело? И сколько времени в нем держат? Как страшно жить в черном теле, абсолютно черном…
Понимаете, я — грязный шизоид. Грязный — потому что чистых людей не бывает нигде и никогда. Все люди живут с какой­нибудь примесью, и это абсолютно нормально. И потому все мы грязные — и внешне, и особенно в психике.
А у меня психика очень грязная, но нормальная. Шизоид и шизофреник — это не одно и то же, мне это психиатр объяснил. А когда объяснил, спрашивает:
— Какая разница между собакой и кошкой?
— У кошки глаза зеленые и блестящие, а у собаки — щенки, — ответила я.
А это значит, что со мной все порядке. Но в последнее время я стала замечать, что тянутся ко мне ненормальные люди. Я вообще поняла, что вокруг ходит множество сумасшедших. Вот идет дядюшка, бакенбарды развеваются по ветру, припрыгивает по¬птичьи. А через двадцать шагов — старушонка в беленьком платочке сидит на скамеечке, смотрит в небо и поет грустную песенку по¬французски. Может быть, она видит черное тело — то самое тело, в котором ее держали, пока она не стала такой…
А вот — моя бывшая одноклассница. В школе мы с ней не дружили, потому что она была нормальная, а я обыкновенная. Потом я училась в институте, а она куда¬то потерялась. Впрочем, я не вспоминала про нее. И вот через много много лет она вдруг склубилась из подъездной тьмы. Я вначале не узнала ее. Но она сказала:
— Вот я, Марина. Помнишь, мы с тобой учились в одном классе? А теперь ты учишься в институте, а меня только что выписали из психиатрической больницы. Давай попьем вместе чаю.
Я решила, что попить чаю можно. Но за чаем она меня огорошила:
— Какой сегодня день?
— Вторник, — ответила я.
— На самом деле уже среда. Но — тише! Об этом никто не должен знать!
И с тех пор она стала часто ко мне приходить, деньги занимать, о своих делах рассказывать. А я стала думать, что среда, о которой никто не знает, наступает там — в черном теле. Нет, это не планета, не небесное тело, просто это страшное место, где нет ничего, кроме черноты.
А потом, уже после института, в моей жизни появилась поэтесса Леся Порожнюк, и казалась она мне очень светлым, гармоничным человеком. Только, Господи, какие ужасы она мне рассказывала! Все про секс и про себя, про себя и про секс! Говорила, что в четырнадцать лет вскрыла себе вену на шее, чтобы испытать оргазм. А в шестнадцать лет стала жить вместе с двумя пуделями, но не ужилась — очень уж они обидчивые. В общем, про что она мне только не рассказывала — про зоофилию, мазохизм, лесбиянство, вуайеризм и постоянные ссоры с мужем. А стихи у нее были такие светлые, пронзительные…
Я чувствовала, я понимала, что с Лесей Порожнюк что­то не так, я не могла уже слушать про все эти ужасы от такого светлого, гармоничного человека. Но этих ужасов становилось все больше.
Дошло до того, что она осталась ночевать у меня. Всю ночь напролет она рассказывала мне о своих извращениях, а потом громко захрапела. Я ушла на балкон и проплакала всю ночь напролет. Утром, прощаясь, я сказала ей:
— Леся, ты должна пойти к психиатру. Сделай это ради меня и русской поэзии.
— Пусть русская поэзия скажет мне об этом сама.
— Но я — я не могу это слушать.
— Не слушай — все равно от меня к тебе тянется крепкая нить.
И она ушла.
А я все думаю и думаю. Может, эта нить соединяет черные тела — ее и мое? Не знаю. Я много знаю, а этого не знаю. Я знаю, что мир состоит из веселого и грустного вещества. Но веселое вещество очень быстро испаряется, так что остается одно только грустное. И вот мы все живем в грустном веществе, особенно когда наступает вечер. Синие облака — это и есть грустное вещество. А человек состоит из двух половинок: одна живет дома, а другая — в личной жизни. И та, которая в личной жизни, все время хочет домой, а та, которая дома — в личную жизнь. И я думаю, что черное тело у каждого человека есть где­то внутри. Ну и снаружи у каждого есть черное тело. И совсем необязательно человека в нем держать — он просто живет в своем черном теле и его черное тело живет в нем.

Иллюстрации: Никита Власов

Об авторе:
Элина Свенцицкая родилась в 1960 году в Самаре. Окончила филологический факультет Донецкого национального университета. Доктор филологических наук, профессор, автор более 60 научных работ. Публиковалась в изданиях «Крещатик», Collegium, «Литературная Украина», «Донбасс», «Дикое поле», «Соты», «Перевал», «Новая юность», «Новое литературное обозрение». Автор шести книг прозы и стихов.

читать далее

рейтинг:
0
 
(0)
Количество просмотров: 5512 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама




наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode