шо нового

Хлебный ангел
 
20:02/16.11.2014

Елена Игнатова (Иерусалим)

* * *

Слепой пастух и каменные овцы.
Дымят овраги, вырытые солнцем,
праматери-земли по ним стекало млеко.
Вот наших судеб край:
овраги да колодцы,
мочи овечьей стойкое болотце,
солончаки да степь —
и до скончанья века.
Наверно, души те, что выгнаны из плоти,
здесь коротают век в забвенье и дремоте
до новой бренности, до будущей тюрьмы.
Заквасят молоко для старика слепого,
овечью шерсть прядут. И забывают слово,
постылый речи плен, в котором вечно мы:
«Земля, не отнимай моих любимых!
Вода, не отбирай моих любимых!
Пойдет моя душа, растеряна и боса,
туда, где есть подруги ей...»
Спеленут сыр травою,
старик качает мертвой головою,
солончаки в степи — как пыльные колеса.

РОДСТВЕННИКИ

1

У мамы был любовник. Он приходил
каждый вечер, ее жалея.
Пробираясь по коридору вдоль бочек
с прелой солониной, одичалым пивом,
«Темные аллеи, — бормотал, — темные аллеи...»
Мамин любовник погиб на Дону.
Она молила морфию в аптеке,
грызла фуражку, забытую им.
Его зарыли в песок, вниз лицом.
Кто скажет, сколько пуль спит в этом человеке?

2

Как хорошела в безумьи, как отходила
и серебрела душа, втянута небом,
а за вагонным окном и мело и томило
всей белизною судьбы, снегом судебным.
Как хорошела. Лозой восходили к окошку
кофты ее рукава, прозелень глаза,
и осыпалась судьба крошевом, крошкой.
Не пожила. И не пожалела ни разу.
Родственница. Девятнадцатый год. Смерть в вагоне.
Бабы жалели и рылись в белье и подушке:
брата портрет — за каким Сивашом похоронят? —
да образок с Соловков — замещенье иконе,
хлебные крошки, обломки игрушки...

3

Снега равнинные пряди. Перхоть пехоты.
Что-то мы едем, куда? Наниматься в прислугу.
Наголодались в Поволжье до смерти, до рвоты,
слава те Господи, не поглодали друг друга.
Зашевелились холмы серою смушкой.
Колокола голосят, как при Батые.
На сухари обменяли кольца в теплушке
Зина, Наталья, Любовь, Нина, Мария.
Хлеб с волокном лебеды горек и мылист,
режется в черной косе снежная прядка...
Так за семью в эти дни тетки молились,
что до сих пор на душе страшно и сладко.

4

Хвойной, хлебной, заросшей, но смысл сохранившей
 и речь
родине среднерусской промолвив «прости»,
я просила бы здесь умереть, чтобы семечком лечь
в чернопахотной смуглой горсти.
Мне мерещилась Курбского тень у твоих рубежей
в дни, когда я в Литве куковала, томясь по тебе.
Ты таких родила и вернула в утробу мужей,
что твой воздух вдохнет Судный ангел, приникнув
 к трубе.
Ибо голос о жизни Нетленной и Страшном Суде
спит в корнях чернолесья, глубинах горячих полей,
и нетвердо язык заучив, шелестя о судьбе,
обвисают над крышами крылья твоих тополей,
Голубиная Книга и горлица, завязь сердец.
Сытный воздух, репейник цветущий, встающий стеной.
Пьян от горечи проводов, плачет и рвется отец,
и мохнатый обоз заскользит по реке ледяной.

* * *

И русского стиха прохладный, влажный сруб,
звезда под крышкою чудесного колодца.
Смотри, как плещется, кипит у самых губ
вода бескожая, а в горсти не дается.
Но если в августе разомкнут небосвод
и мокрой чернотой размыты дали,
кастальская вода в ключах твоих поет
настоем бедности бессмертной и печали.

СТИХИ СЫНУ

Хлебный ангел, ангел снежный, ангел, занятый косьбой, —
все три ангела, три ангела кружатся над тобой.
Опускаются, хлопочут, целый день снуют вокруг,
только крылья разноцветные раскрыты на ветру.
Хлебный ангел месит тесто, затевает пироги,
целый день слышны у печки его легкие шаги,
хохолок мелькнет пшеничный, локоть выпачкан в золе —
ставит квас, качает люльку, чтобы мальчик не болел.
Ангел жатвы и покоса проживает на дворе,
у него лицо и плечи облупились на жаре,
косит сено, возит просо, из рожка поит телят...
Его очи голубые ночью в небесах горят.
Белый ангел, ангел снежный — холоднее родника,
твой высокий трубный голос так понятен старикам.
Что за речи на рассвете ты усталым говоришь?
Чистым снегом засыпаешь, чистой памятью даришь.
Вслед за травами и хлебом наступает время сна:
свет и холод, даль и небо, расщепленные до дна,
слабый шелест, сладкий голос, ангел ледянее льда.
Врачеванье легкой болью — всех потерь, всего труда.

* * *

Ты увидишь монгола в коровьей одёже до пят
и степных мудрецов, испытавших, горят ли божницы —
отшатнется Рязань, закусив окровавленный плат,
и волчица придет в городище разбитом щениться.
В чем твое искупленье, земля? И отчизной затем
ты зовешься, что емлешь детей своих кости?
Ты — земля без конца, безобразное месиво тел,
но сияют глаза матерей у тебя на коросте.
И за то, что я тоже паду в этот стонущий прах,
и за то, что с рождения в сердце полынное семя,
дай мне только надежду, прощальную соль на губах,
что не станешь ложиться лицом под татарское стремя!
Что болтаю? Какое мне дело до этих людей?
Отпусти меня, мать, позабудь меня, дай мне укрыться!
Только бы не упасть между этих могильных грудей
и водою подземной во чреве не колотиться.

* * *

Я на улицу выйду. Смердит.
Пот рабочий стекает с трамваев,
важный гость на «Аврору» спешит,
черным бесом метнется, пролает.
Светлоглазый ребенок со мной
(тихий шаг в институтские парки),
пламя прелести кроткой земной
на лице его светит неярко.
Повторяй же: «В провалах, в крови, 
словно ласточек гнезда слюною,
силой неутолимой любви
материнской — скреплен надо мною
свод небес». Этот город прими,
заповедник советской России:
жесть и известь, секретных НИИ
низколобых подъезды пустые.
Начиналась застройка с тюрьмы
и с дворца, где не видно хозяев,
у реки, над которою мы,
как бескрылые птицы, играем.

* * *

Всадник бел на оснеженной горе.
Дрогнет яблоко в кожуре,
зарумянясь на замше перчатки.
Вышли деды: «Здравствуйте, генерал!»
Овчина шапок. «Здравствуйте, генерал!
Будь вам наши яблоки сладки».
Мне приснился Скобелев-генерал,
невысокий, утоптанный перевал,
крап кровавый и кремень Шипки.
Турок нам то что твой басмач,
славянин — воитель и бородач —
переможет, конечно, в сшибке.
Заведу избу, а в ней образа,
а под ними картинку — в горах гроза,
и гарцует Скобелев на лошадке...
Вот и пристань — здравствуйте, генерал!
Коммунисты — слышали, генерал?
Нам былого сумерки сладки.

* * *

Как ни круто время, но смиренья дряни
 не принудит выпить.
Колокол воздушный есть среди осоки и в реке-полыни,
слышишь колокольчик, гуканье младенца,
 ветерок в картине —
некое семейство зной пережидает на пути в Египет.
Явственно, художник взял сюжет расхожий
 ради колорита:
кущ черно-зеленых, позолоты неба, красоты пейзажа.
От людей поодаль гладкий серый ослик
 дремлет без поклажи,
и воды колодезной малость расплескалось у его копыта.
Бедное семейство, оторопь пророчеств, холодок погони...
Беззащитным локтем женщина босая прикрывает сына.
Выпей из следочка, выпей из колодца, выпей из ладони —
прорастет бессмертьем и благою вестью
 смерти сердцевина.
Мне ли не понятно? На сердце разрыва зарастает мета,
сухожилья жизни в судороге. Нечем надышаться вволю.
Но рассвет в пустыне, из кустов дрожащих —
 столп седого света,
колокол воздушный — глубже горизонта,
 шире нашей боли,
ярче наших судеб, Юрий, и Татьяна, и Елизавета!     

* * *

                                                          М. Г.
Сизый ангел, приведший в Иерусалим,
и такое прозрачное небо над ним,
а крылья его перепончаты.
Что мне с ним передать воспаленной земле,
где мужают ростки на крови и золе?
Нету писем для северной почты.
Разве это расскажешь? Судьба хороша
тем, что мне не должны ни любви, ни гроша
все, с кем в нежити билась, как в неводе,
чешую обдирая, пробилась — и ах! —
здесь мужчины в таких пожилых пиджаках
припадают к портрету Хомейни.
Мы стоим у «Машбира». Дырявый жилет
прикрывает крыло его. Прошлого нет,
все, что прожито — грубо и начерно.
Но усмешка его, словно оклик впотьмах,
словно он прозревает в кривых небесах
что нам дальше судьбою назначено.

ДОМ В КРЫМУ

Короста соли. Корка над свежей болью.
Кровь винограда за грубой корой
лозы. Каждой весной
так открывался Крым.
И я не знала тогда, вдыхая
роз запекшихся аромат,
запах граната сладкий,
что за калиткой — Калинов мост,
в прибое — пепел сожженных звезд,
гор омертвелые складки —
это черта, за которой несть
ничего из любимого нами здесь.
Нас уже больше на той стороне, чем на этой.
Доктор Леонтьев опять со своим лазаретом
в пекле гражданской. Я знала его стариком.
Я любила его. Осыпается дом,
расклеванный ветром.
Нас уже больше на той... За Калинов мост
по мертвой воде, оскользаясь о камни Стикса,
каждый сон возвращаюсь на дальний погост
в мокрой траве по пояс.
И поют мне птицы
в Иерусалиме о Киммерии-Крыме,
о том, что, сроднясь,
не могу проститься.


Об авторе:
Елена Игнатова
— поэт, прозаик, киносценарист. Родилась в Ленинграде. Окончила филологический факультет ЛГУ. Сценарист фильмов «Личное дело Анны Ахматовой», «Петербург» Андрея Белого»). Одна из ведущих поэтов ленинградской неофициальной литературы 1960‑х — 80‑х годов. Публиковалась в самиздате, с 1975 года также в изданиях русского зарубежья. Стихи включены в русские и зарубежные антологии русской поэзии ХХ века, переведены на многие языки. Автор 6 стихотворных книг, а также прозы «Записки о Петербурге» и «Обернувшись». С 1990 года живет в Иерусалиме.

рейтинг:
5
 
(6)
Количество просмотров: 6360 перепост!

комментариев: 1

  • автор: Гость
  • e-mail: elenasomova208@mail.ru

Прекрасные стихи, полные боли понимания жизни и смерти. Метафоры потрясающи своей воспаленной реальностью, как то: "...пепел сожженных звезд..." - это, по-моему, вершина поэзии. "...прозревает в кривых небесах..." - потрясающе точно выраженная реальность и маета сгоревшего времени. Сильная высокая поэзия - это о стихах Елены Игнатовой. Спасибо Александру Кабанову, что нашел такого Поэта и такие удивительные стихи напечатал.
С уважением, Елена Сомова.

опубликовано: 23:09/21.11.2014
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама

наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode


скупка бриллиантов