шо нового

Из цикла «Глина»
 
19:47/16.11.2014

Юрий Казарин (Екатеринбург)

* * *

Камень места не находит
ни себе, ни сильным водам
и по кругу душу водит,
как траву, по огородам.
Две недели верба вяжет
зябким ангелам перчатки.
И заплачет Бог и скажет:
мы бессмертны. Всё в порядке.
И отпустит вербу с вербы,
и плывут над вербой вербы:
мы бессмертны. Мы бессмертны.
Мы бессмертны. Мы бессмертны.

* * *

Сгибая ветер в две погибели —
в деревья, в ветви, в листья, в щели, —
в воде дожди себя увидели —
и обомлели, и прозрели,
и ознобили зобик зяблику,
и так возликовала жалость,
что к оторвавшемуся яблоку
большая яблоня сбежалась.
Так отраженье отрывается
от босоногого предмета
и прямо в озеро вжимается
невероятной силой света.

* * *

Лапки, веточки сорочьи
пишут то, что станет речью,
на снегу последнем. Ночью
очи плачут человечьи.
Очи волчьи тоже плачут,
очи заячьи трепещут
и под веки звёзды прячут,
и глядят. И небом плещут
вёсла клёна или бритвы
прошлогодней стрекозы,
чтобы вверх текли молитвы
золотым путём слезы.

* * *

Душа на морозе в губах шелестела
и выдохом долгим была.
Её шаровое прозрачное тело,
сверкая, сгорало дотла.
Проплакана очередная пропажа,
и звёзды — в осколках стекла.
Но выгладит щёки шершавая сажа —
у инея сажа бела.
Живое из нежности, смерти и дрожи,
из холода, слёз и тепла.
Чем больше ты умер, тем время моложе.
Такие дела.

* * *

Шаг ли в сторону — сразу в снегу утонешь,
прямо в вечность потянут озноб и дрожь:
то ли небо твёрдым лицом не тронешь,
то ли землю валенком не найдёшь.
Прямо в небо с крыльца — в белизну по брови,
белизна в тебе — по зрачки, и стоит зима
в снегирях твоих, чтоб хватило крови,
просто красного — не сойти с ума.
За минутной — как вкопанная часовая,
и секундная настрижёт просвет.
На утёсе стоишь: вот река Чусовая.
Дальше — времени нет.

* * *

В разрывах облаков не высота —
слезы прозревшей русская верста,
сосновый бор, как Пушкин многотомный
и ты у смерти — нищий и бездомный
до крика, до нательного креста.
Показывает звёздами зима
Высоцкого дворовые аккорды,
и тянется в зияниях аорты
слезами прозревающая тьма.
Репейника хрустальная тюрьма.
И снега неподъёмная сума.
Есть в поле над равниною бездонной
у времени открытые места
и тополь, одинокий и огромный,
как брошенная Богом красота.

* * *

Кто тебе смотрит в спину,
долго глядит в висок?..
Только рубанок двину —
око в доске, сосок
зрячий — сучок древесный,
тесный, тугой, прекрасный —
это зрачок небесный,
карий, медовый, красный
до черноты восточной —
мучит глазным разрезом —
сладкий, нездешний, точный,
вылизанный железом:
всё, что на этом свете
в бездну — скользит ползком, —
дерево после смерти
видит одним глазком;
палец его наполнит
жизнью — накроет весь:
всё, что он вечно помнит,
всё, что незримо здесь.

* * *

Окно состоит из неба,
дерева и стекла,
подоконника с крошкой хлеба,
чтобы птичка его взяла
и склевала — и улетела
через сад в самый главный сад.
Чтобы ты подсмотреть успела:
ах, куда они все летят…

* * *

Света светлее, больше большой белизны —
облако это ты видишь с другой стороны.
Время оттуда заметнее. Вот синева
стужу ласкает — и я обнимаю дрова,
чтобы к нагревшейся печке прижаться щекой:
сивый и бледный, печальный — уже никакой.
Кто-то Вселенную вывернул — в страшный мороз —
всю, наизнанку, как варежку эту от слёз
мокрую, или от снега, — ознобу в упор,
чтобы увидеть основу узора: узор,
распространяясь, сужается здесь до петли —
ниточки красной, торчащей из белой земли.

* * *

                              N.Z.

Где-то в воздушной яме,
красной и ледяной,
музыка плачет нами,
а умирает мной.
Ей-то какое дело
до моего тепла.
Лишь бы тобой бледнела.
Лишь бы не умерла…
Выйдет — возьмёт за руки,
и не отводит глаз.
Как вещество разлуки,
плачущее из нас.

* * *

                                         N.Z.

В немеблированном бараке,
как сон во сне, ты снишься мне.
И слышно, как молчат собаки
и Бога слушают во сне.
И матерятся лесорубы,
и плачет в чайнике вода.
Зато звезда целует в губы,
когда такие холода.

* * *

Сигаретка перед посадкой
оказалась короткой, сладкой,
словно куришь её украдкой
после жизни… Со всех сторон,
словно цены на хлеб без хлеба,
объявляют иное небо,
номер смерти, седьмой перрон…

* * *

Утки делают пятый круг
над водой, чтобы север, юг
захлестнула одна петля,
чтобы в узел вошла земля:
воздух, озеро и огонь, —
подними над собой ладонь,
как бы небо держа в горсти…
Только уточек отпусти.

* * *

У слепого слова солоны
и слезы незаметно паденье,
осязание осени, сны,
сочинившиеся до рожденья
твоего без тебя — твоего,
повторившегося ниоткуда:
молодой пустоты вещество,
осязание смерти, его
золотое осеннее чудо.

* * *

Плачешь во сне. Во сне,
прямо во мне, на дне
бездны моей. До дна —
ни одного окна.
Я хорошо живу: 
небо ношу в груди,
мягко обут в траву,
тесно одет в дожди.
Скоро примерю снег —
вьюги скользит петля.
Все еще человек.
Или уже земля…

* * *

                         Е. Перченковой

Деревья шли, деревья шли,
не вынимаясь из земли,
и сквозь себя на мир смотрели,
и обнимались, и летели
вперед, а виделось — назад,
сквозь свой последний листопад.
И только дождь стоял, как сад…
И только дождь стоял, как сад.

* * *

Шаги, шаги, шаги, а человека нету.
Но чувствую, сейчас попросит сигарету.
И спички… И еще… Ну, в общем, огонька,
чтоб от него в горсти — прозрачная рука.
И видно сквозь ладонь Вселенную в горсти — 
как сердце на весу — и глаз не отвести.
Ты весь теперь глаза — и глаз не отведешь.
Вселенная в горсти, малиновая дрожь.


Об авторе:
Юрий Казарин
родился в 1955 году в Екатеринбурге. Служил на Северном флоте. Работал в Индии. Стихи публиковались в России и за рубежом. Автор нескольких книг стихотворений и прозы, а также монографий и учебников, посвященных исследованию феномена поэзии. Доктор филологических наук. Профессор УрФУ. Живет в деревне Каменка на реке Чусовой. Работает в Екатеринбурге.

рейтинг:
4.4
 
(5)
Количество просмотров: 4385 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама

наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode