шо нового

О ЖЕНЩИНЕ В «МЕРСЕДЕСЕ»
 
19:10/16.11.2014

Андрей Краснящих (Харьков)

В вашей жизни была женщина в «мерседесе»? В моей — была. Её муж — мастер спорта по боксу в своей невесёлой категории — смертным боем бил меня каждый раз, как только встречал. А встречал он меня часто, слишком часто, почти каждый вечер, возвращаясь домой, где ждали его не только молодая красавица-жена и малютка-дочь, но с каких-то пор и я — галантный, пахнущий хорошей туалетной водой, подаренной мне его красавицей-женой, лирически настроенный, пришедший не к нему, но как будто и к нему тоже и поэтому подсознательно рассчитывающий если и не на его гостеприимство, то хотя бы на понимание ситуации — ведь мы с ним любили одну и ту же женщину.
Но нет. Казалось бы, чего тебе ещё надо, полируй рога и ни о чём не беспокойся — за тебя всё сделает другой, такой же самый, как ты, ну может, разве чуточку иначе, по-своему. Ты пришёл с работы, устал, тебя ждёт горячий ужин, смешная телепрограмма с кувыркающимися гномиками и верный друг хомячок Григорий, протягивающий к тебе из угла трогательные короткие лапки. Возьми его на руки, почеши ему брюшко, сядь в своё любимое уютное кресло, рассчитанное, как выяснилось в первый же вечер, минимум — на двоих, а может — не знаю — и на троих, при условии, что этот третий будет вести себя как джентльмен, а не хватать одного из нас и не волочить его — слишком лёгкого, слишком беззащитного, слишком молодого, чтобы умирать — ни сейчас, ни когда бы то ни было, — сначала на балкон своего девятого этажа, а потом, взвесив все pro и contra и выбрав меньшее, но как оказывается уже на следующий день, большее из зол, в коридор, в прихожую, в расширитель — к не такому уж и скоростному, если ехать в нём не стоя, а лёжа, лифту. А из него — на зависть безымянным соседям, давно мечтающим сделать что-нибудь подобное с кем-нибудь из своих собратьев по жизни, — бессмысленно элегантный взмах руки, поцелуй на прощанье, и дальше я уже пешком — со ступенек, в сторону мусорки. А вот и она, родная, роднее не бывает.
Прав Пруст: мы любим не живого человека, а себя, влюблённого в этого человека, а когда этим человеком оказывается молодая и — что признавалось даже её подругами и их любовниками — безупречная в своей красоте, как нравственной, так и физической, женщина, сама, не дожидаясь, пока ты дозреешь и сообразишь сделать то же самое, предложившая тебе — первому её любовнику, второму мужчине — свою любовь, то разобраться со своими чувствами и, как следствие, поступками, бывает совершенно невозможно.
Синяки синяками, но уже на следующий вечер я, как махновец, снова прискакал по вышеуказанному адресу, чтобы получить своё: сначала между глаз, потом — без задержки — ещё раз по голове — и напоследок, около дружески раскрывающего гостеприимные объятия лифта, носком дорогущей, я даже фирмы такой не знал, туфли — по рёбрам. В этот вечер Серёжа Несложный пришёл с работы более чем по-человечески — опоздав на два часа, но и это его не спасло: молодой, наглый и знающий своё дело соперник ещё не ушёл и уходить не собирался, а если честно, то просто с какого-то момента забыл о его — серёжином — существовании.
На месте Серёжи я поступил бы точно так же: и я представил, что это я, а не он, возвращаюсь домой после больших денежных забот, я, а не он, обнаруживаю, что он, а не я, надел на свои ноги мои тапочки, и ещё два миллиона доказательств его, а не моего, существования в моём, а не его, мире — том самом, что, каков бы он ни был, ещё вчера, вернее — позавчера, был рассчитан пусть и не на двоих, но уж точно не на троих человек, а сегодня — помимо моей, отца семейства и плательщика налогов, между прочим, совсем не маленьких, воли — вмещает третьего. А значит, завтра возникнет и четвёртый, потом пятый и так далее и ещё, вот от этой-то безысходности и дуреешь, как ненормальный, и хочется кого-нибудь убить, лучше здесь и сейчас, чем где-нибудь потом, опосля, когда остынешь и отойдёшь. С другой стороны, женщинам свойственно время от времени, для кого — раз в сто лет, для кого — каждый день, влюблять в себя всё новых и новых мужчин и для поддержания мирового порядка, равновесия и гармонии влюбляться в них самим, хотя, знаешь, последнее они могли бы делать более, что ли, камерно, элегантнее, без излишнего надрыва и с учётом последствий, я не говорю — по‑мужски, мужская любовь — тема отдельного разговора, для которого требуются иные слова и выражения, но всё же не так откровенно, безжалостно, по-женски. Я имею в виду ваш треклятый категорический императив со всеми его плюсами и минусами.
Короче, в тот вечер я опять получил по морде. Празднично пахнущая мусорка и всё её многочисленное, но беспаспортное население встретили меня как родного, и я передал им привет от лифта. Солнце окончательно зашло, серёжины соседи разбрелись кто куда, большей частью — по домам, а мне не спалось и не лежалось. Ближе к полуночи появился Серёжа с мусорным ведром. Поставив его около меня, он присел на корточки, как делают это отсидевшие уголовники, привыкшие в переполненной камере обходиться без стула, своими силами, а также те, кто им подражает, и спросил:
— Тебе что, на филфаке принцесс не хватает?
Действительно, чего-чего, а принцесс на филфаке было как говна.
— Тогда какого хера ты ходишь к моей жене? Заведи свою и ходи к ней.
Если б моя проблема решалась вот так легко и просто, я завёл бы уже себе не одну, а тысячу жён и жил с ними в горе и радости, бедности и богатстве, пока смерть не разлучит нас. Но дело было не в этом.
Серёжа уже не сидел на корточках, а стоял надо мной — такой себе обрусевший орангутанг с помойный ведром в руке.
— Ты ведь любишь её? — спросил я его.
Серёжа утвердительно чихнул.
— Ты понимаешь меня?
Серёжа чихнул отрицательно.
— Во мне борются несколько желаний, — сказал Серёжа. — Одно из них тебе точно не понравится.
Но больше в тот вечер он меня уже не бил. Более того — родившийся и выросший в небогатой рабочей семье, где за каждым были закреплены определённые обязанности, а за ним, кроме всего остального, — выносить мусорное ведро, Серёжа, с детства приученный убирать за собой — всегда и везде, несмотря ни на что и через «не хочу», — сгрёб меня в кучку, без всяких эмоций отнёс к своему «мерседесу» (другому, не её) и, не обращая внимания на невысказанные мной возражения, отвёз домой, по дороге одолжив (не подарив!) свой носовой платок и более подробно расспросив о моей работе.
— Дальше сам, — сказал Серёжа, когда мы — кто сидя, кто лёжа — подъехали к моему дому.
Назавтра, как и было задумано свыше, мы снова встретились у него в гостях. На этот раз гостем, то есть пришедшим вторым, был я. Оказалось, что в тот день Серёжа вообще никуда, ни на какую работу, не уходил, а сидел дома, ел моё любимое брусничное варенье, смотрел мою любимую еженедельную телепередачу и в ожидании меня убивал время, болтая по телефону о ни о чём не значащих вещах и наслаждаясь пустотой жизни. Получалось, что это я пришёл с работы: страшно, друзья мои, страшно, — на это и рассчитывали злоумышленники.
Когда я говорю «злоумышленники», я имею в виду не Серёжу и мою возлюбленную, а только его — Серёжу: восхитительная широта его маленькой несложной души, способной на поиск и изобретение самых неожиданных и хитроумных штук, на которые её толкала любовь к моей женщине, — широта, которая, должно быть, уже вызвала и ваше уважение, заставляет меня писать о Серёже Несложном во множественном числе. Не везде, конечно, а время от времени — там, где это уместно.
Ввести второго актёра, превратить избиение в драку, мистерию — в театр — не такой уж гениальный ход, каким кажется на первый взгляд, но если мы перестанем замечать у ближних их попытки наладить диалог с нами и поощрять их за это, мир окончательно развалится. А сохранять мир — всегда и везде — это самое главное, поэтому я ударил Серёжу первым, несмотря на всю предсказуемость ситуации и на его сто десять боксёрских килограммов такого живого человеческого веса.
— Я же тебе простым доступным языком говорил: «Идинахер», — извинялся Серёжа, когда мы снова оказались внизу.
Но идинахером меня не проймёшь. Если бы я каждый раз, когда мне говорили «Идитынахер», шёл или хотя бы притворялся и делал вид, что иду, то давно уже всё то, что вы называете Андреем («Привет, Андрей!», «Андрей, как дела?»), сошло на нет, превратившись в горсточку пепла, или праха — как кому по вкусу. Нет, речь не о всесамосожжении — зауряднейшем явлении в наши дни, когда человеку проще броситься в костёр, чем отстоять свою любовь к другому человеку. Речь о бессмысленности самих понятий «оскорбить», «быть оскорблённым», «притянуть за язык к ответу». В этом отношении — на уровне работы со словами — филфак всегда был скорее противоестественным, чем естественным факультетом: эпитеты, определения, самые страшные слова и выражения слетали с наших губ легко, как отогревшиеся на солнышке птицы, несущие неизвестно кому или чему благую весть: «солнце взошло, солнце», — и все мы: студенты стационара и студенты-заочники, профессорско-преподавательский состав и работники деканата, а также прифилфаченные нами историки, радиофизики и даже жители земли геологи — отпускали их с таким лёгким сердцем, словно жили во времена Адама, когда мир ещё не был назван и всё, что представало перед глазами, не было разделено на священное и нечистое.
Работать со смыслом — это не значит искать везде подтекст, тем более там, где его нет и быть не должно. Подтексты возникают в голове у того, чей мир уже остановился, а поиск смысла завершён. В замкнутых системах, где никогда ничего не случается и не происходит, игра в подтекст становится самой доступной и распространённой формой выживания, а любое выпущенное на волю слово влечёт за собой слом и перетряску всей иерархии взаимоотношений. Но если жить не по зоновским принципам, то оставленные без присмотра слова — какими они ни были бы ужасающе ужасными и оскорбляюще оскорбительными — будут для вас всего лишь набором весёлых фонем, при желании без труда заменяемым набором других, почти таких же самых, и только.
Что я мог сказать после того, что уже было сказано и сделано? Что я знаю, что люблю её? Что моего бескрайнего терпения хватит на сто таких, как Серёжа? Что шрамы и синяки мужчин — а я ведь считал и считаю себя настоящим мужчиной — только украшают? Что в моём ежедневном возвращении нет ни привычки, ни принципов, ни — чего там ещё? — упрямства и желания доказать всем вокруг, что вот он я какой? Что когда-нибудь я её обязательно разлюблю, клянусь, я уже вижу в её неземном облике те черты, из-за которых я разлюбляю, рано или поздно, всех своих женщин? Но пока я не разлюбил, пока в моей душе горит огонь вечной страсти, а птицы поют осанну моему великому чувству, я буду приходить сюда снова и снова — как вор, как убийца — да-да, как убийца, в поисках новой жертвы приходящий на могилу старой, — как солнце, как луна, каждый день, каждый вечер, без слов, без зубов, без извинений.
Бездна долго смотрела на меня глазами Cерёжиной жены — моей возлюбленной, а потом впустила и приняла в себя. Серёжи в тот вечер дома не было. Он пришёл поздно, после двенадцати, ближе к часу ночи. Гулял в саду Шевченко, пил хорошее пиво и смотрел «Бойцовский клуб» — новый фильм американского режиссера Дэвида Финчера, где, по сюжету, мазохизм, желание упорядочить мир посредством причинения себе боли и увечий, возведён в ранг нонконформизма, борьбы за справедливость против несправедливости. Во всяком случае, именно такой вывод сделали Серёжа и те, кто вместе с ним в тот вечер смотрели этот фильм.
Когда я, года через два после окончания этой истории, посмотрел «Бойцовский клуб» на кассете из видеопроката, то финчеровское творение показалось мне — при всём пафосе сопротивления людей вещам и убедительной логике превращения человека в нечеловека: потребитель — вещизм — «вещь-в-себе» — усиление энтропии в замкнутых системах — бессонница — двойничество — двурушничанье — «вещь-из-себя» — антипотребитель и так далее — если, конечно, не обращать внимание на чересчур, по‑голливудски, раздутую Финчером любовную линию, которой у Паланика отведено второ-, если не третьестепенное место, — так вот: при всём хорошем «Бойцовский клуб» мне показался более нежным созданьем по сравнению со старым, ещё перестроечным фильмом Миндадзе и Абдрашитова «Плюмбум, или Опасная игра», которого Финчер, может, и не видел, но Паланик уж точно смотрел, не мог не смотреть, ибо образ управляющего миром мазохиста — основной и для «Плюмбума», и для «Бойцовского клуба» как книги — выстроен с одними и теми же мотивациями, и в одной и той же системе взаимоотношений с другими людьми.
Но я снова, как всегда, увлёкся. Факты же нам говорят о том, что когда Серёжа вернулся домой — так поздно, что мы, во всяком случае, я — точно, уже перестали его ждать и надеялись — я опять несколько самовольно заменяю единственное число множественным, но это вполне оправдывает та ситуация, в которой я находился, — что он не вернётся больше никогда, — он, без излишнего пафоса затворив за собой дверь и обнаружив нас там, где он и рассчитывал нас обнаружить — в спальне, уснувшими и почти спящими, — то посмотрел на меня глазами зрителя фильма «Бойцовский клуб», а потом молча — как зритель, а не участник драмы — вышел из спальни и оставил нас одних. Правда, потом, ближе к рассвету, Серёжа, по-видимому, всё же передумал, и всё вернулось на круги своя: я — на улицу, поближе к мусорке, Серёжа — в свою спальню.
Я намеренно, словно разжигая ваше любопытство, отдаляю тот момент, когда дальше тянуть уже будет некуда и мне придётся объяснить, как реагировала она — моя возлюбленная, Серёжина жена — на эту смену дня и ночи. Если ей просто нравилась эта схватка двух самцов за неё — Наталью Прекрасную, — это одно. Если она любила нас по отдельности и всех вместе, не желая никому в угоду делать выбор в пользу кого-то одного — особо красивого или особо сильного, это другое. Если она видела в этой ситуации что-то такое, чего мы с Серёжей, в какой-то момент слишком увлёкшиеся перипетиями своих взаимоотношений и друг другом, не видели, — это третье. Но если весь это наш маленький междусобойчик ею воспринимался только как пролог, вступительная часть к тому действию, за которым следует настоящая — с настоящей кровью, факельными шествиями, падениями на самое дно, а потом перерождением и воспарением духа — драма, то это, четвёртое, напоминающее то ли цирк, то ли — страшно сказать — одну из фаз в пульсации Вселенной, ту самую, которой учёные сейчас ещё только подыскивают название, мои — даже теперешние, спустя столько лет — мужские мозги понимать отказываются, а язык, боясь ляпнуть какую-нибудь глупость, цепенеет.
Так продолжалось ещё два года: каждый вечер я приходил — когда удачно, когда не очень — к той, которую любил, а может, и до сих пор люблю, получал своё по физиономии или по рукам и вышвыривался во внешнюю тьму. Мы с Серёжей перепробовали все способы контактного и бесконтактного саморегулирования взаимоотношений: играли вничью, делали друг другу маленькие подарки, переводили время на час вперёд, паясничали как ненормальные, был период, он длился не больше недели, когда мы с Серёжей источали вокруг такое дружелюбие, что казалось, ещё чуть-чуть и галактика треснет по швам от наших «спасибо» и «извините». Для достижения нашей общей цели, которая, чем дальше, становилась всё неопределённей и бессмысленней, мы использовали наговор, яд, подкоп, дебош и чёрную мессу, нам всё реже хотелось вернуться назад, к той точке, с которой всё началось. Да и была ли эта точка одной и той же для меня, Серёжи и его жены? (Вы видите, я отбросил в формуле «его жена — моя возлюбленная» вторую часть, и уже знаете — точнее, догадываетесь, — почему я это сделал.)
Если вы помните, в любовной линии «Бойцовского клуба» есть момент, когда главный герой с ужасом понимает, что главных героев не два, как он думал до сих, а только один — он сам, а значит, нет никакого любовного треугольника, нет измен и ревнует он свою девушку как бы к самому себе.
Мне бы очень хотелось, чтобы и наша с Серёжей история закончилась как-нибудь так же: я просыпаюсь рядом с Наташей и понимаю, что никакого Серёжи не было, что Серёжа — это только моё больное воображение и больше ничего. Или Серёжа возвращается вечером к себе домой и, не встретив меня, осознаёт, что любовник существует только в его — Серёжиных — причудливых мозгах, а на самом деле всё это страх потерять любимую женщину, страх того, что он — Серёжа, Серёженька — не достоин её и она в любую минуту тоже может это осознать и найти кого-нибудь получше. Ведь даже имена героев этой истории: Сергей-Андрей, Серёженька-Андрюшенька, Серёжка-Андрюшка — словно подготавливают нас к подобному эпилогу.
Можно предположить и другой, не менее литературный вариант развязки того, что я тут описал и отчасти нафантазировал, — за те два года, что мы были вместе, мы с Серёжей образовали настолько самозамкнутую и самодостаточную систему со своими понятиями о гармонии и счастье, что присутствие в ней Наташи стало просто излишним, и она потихоньку удалилась, найдя себе для жизни кого-нибудь попроще и поспокойней. Такой финал, в частности, объяснял бы ту, уже, должно быть, доставшую читателя нерешительность, которая охватывает меня всякий раз, как я вплотную подхожу к объяснению Наташиного отношения к ситуации, в которой она оказалась. В которой все мы оказались. Думаю, вы обратили внимание — а если нет, вот он, повод перечитать заново, останавливаясь на тех вещах, что в первый раз были пропущены, — какой неудачей закончилась в одном месте моя попытка преодолеть собственную нерешительность и предоставить Наташе возможность высказаться напрямую.
И наконец, существует ещё один способ решения всех проблем, довольно примитивный и стандартный — будь это моя история, я никогда не прибегнул бы к столь дешёвому, с литературной точки зрения, трюку — взять и изгнать из такого многообещающего сюжета, сулящего, при хорошо продуманной расстановке сил, и мотивы оборотничества, и, кто знает, может быть, в финале даже одно или несколько убийств, одного из главных, самого главного героя. Если бы я, а не Наташа, был автором этой истории, если бы мой рассказ был мужским, а не женским, то, видит бог, я никогда не поступил бы со своими героями так непрофессионально, необдуманно и нечеловечески бездушно, как это сделала она.

Иллюстрация: Никита Власов

Об авторе:
Андрей Краснящих
родился в 1970 году в Полтаве. Публикации в журналах «Новый мир», «Новая Юность», «Искусство кино», «Наш», «Прочтение», «Черновик» и др., в переводе на английский ― в «The Literary Review», «The Massachusetts Review», «VICE» (США), в переводе на украинский — в коллективных сборниках «Готелі Харкова: Антологія нової харківської літератури» и «Харківська Барикада № 2: Антологія сучасної літератури»; в альманахах «Вавилон», «Фигуры речи», «Абзац», «Новая кожа», антологиях «Антология странного рассказа» и «Предания о наивных праведниках», в интернет-изданиях «Современная русская литература с Вячеславом Курицыным», «Русский Журнал», «TextOnly», «Post (non)fiction», «В моей жизни», «Запасник», «Новая реальность» и др. Сборник рассказов «Парк культуры и отдыха» (Харьков, 2008; шорт-лист Премии Андрея Белого). Лауреат республиканского фестиваля современного искусства «Культурные герои — 2002», победитель литературного конкурса «Тенёта-Ринет» (2002), финалист литпремий «Тамиздат» (2007), имени О. Генри «Дары волхвов» (2012), «Нонконформизм» (2013), литконкурса им. Даниила Хармса (2013) и др., лонг-листер «Русской Премии» (2011, 2012). Живёт в Харькове, работает доцентом кафедры истории зарубежной литературы и классической филологии Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина. Сооснователь и соредактор харьковского литературного журнала «©оюз Писателей».

рейтинг:
3.3
 
(6)
Количество просмотров: 7556 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode