шо нового

ДНИ МОИ — ПЕСТРАЯ ГРУБАЯ ТКАНЬ
 
16:01/10.09.2014

АНДРЕЙ ГРИЦМАН (Нью-Йорк)

ДНИ МОИ — ПЕСТРАЯ ГРУБАЯ ТКАНЬ

* * *

Я хотел рассказать тебе наше житье-бытье
вчера, сегодня, а ты говоришь — не вынести.
Тогда я включил волшебный фонарь и все
осветилось: цвета побежалости,

в саже перрон, последний вагон в инее,
местность — в провал, под откос убегающая.
А ты говоришь: родной, Боже мой,
куда же ты делся: по вагонам,
на перроне остался?

А я говорю: пошел я домой,
туда, где, мол, ждут,
в тридевятое царство.

А ты говоришь: кто же ждет тебя, кто?
Я же одна могу это вынести.
Вот — твой окурок, шарф, пальто,
папка в углу
неоконченной повести.

Не до повести, тающий звук
ведет за предел беспредельной точности.
Издали — всплеск говорящих рук
и темнота обесточенной вечности.

* * *
                                        Л. Херсонской
Под конец он ждал, чтобы она пришла,
разложила все как всегда:
помидоры тонко
нарезаны, соль, перец.
Вообще-то все у нас в рубцах, швах,
и в окне маячит другой берег.

А он все ждет — жена есть жена.
Если есть. Тогда и лодка найдется.
Ну что там было: не тюрьма, не война,
так, мотания инородца.

Но живущий, знаем мы, — не сравним.
И на легких стопах она где-то спешит, тончая.
То ли — пот со лба, то ли чай с утра.
Все, что просит он — чашку чая.

* * *

Очнулся. Вещи переместились.
Тени повисли, как части одежды.
Будто приснилось, что всё простили.
Все прояснилось, и стало как прежде.
Кошачьей дугой надежда застыла,
а книги светились и тихо гудели.
Память повисла, как облако пыли
в луче над загадкой раскрытой постели.
Тогда я проснулся, оделся, умылся,
вышел на реку, глянул на город.
Так же вспорхнуло затекшее сердце
и распахнулся затянутый ворот.
И так я подумал, что вот, и живая
сквозит над рекой одиночества песня.
А клумба любви распускается к маю
всегда в красоте своей бесполезной.

* * *

За этой чертой только ржавые рельсы.
Поезд ушел в никуда, в непролазную чащу. Навечно
где-то вращаются с медленным скрипом колеса.
Но и они постепенно умолкнут. Погаснут бесследно.
Нету там речи, лишь только полуночный ветер,
не предвещает ни быстрой грозы, ни восхода.
Нам остается с тобой, может быть, только вечер.
Так что разложим съестное на тихой природе.
Вон у реки или там, у сырого обрыва.
Там где мерещится что-то в кустах и мерцает.
Дымным столпом иль колонной огня не являет
себя сторож ночной, превратившийся в иву.

* * *

Что же. Так мы и будем жить.
Дорога скатертью-самобранкой.
Тень в дверном проеме стоит.
То появится, то растает.
Эта музыка не расстроит.
Да и какая в аэропорту музыка?
Фон для бара. До полета выпить.
И потом лететь на закат.
Все получается невпопад.
Будто тянешь не ту веревку.
Но это не важно. Какая, к черту,
разница. Если сердце-птица вырваться хочет,
я тебя все равно люблю.
Потому и пытаюсь на этом наречье
принести из Центрального парка веточку,
подобно Ноеву голубю или соловью.

* * *

Я без тебя как плотник супротив столяра
Или Каштанка в ошейнике без Муму.
Дед Мазай без зайцев и без двора,
Но с колом и с путевкой на Колыму.
Не бросай меня теплым еще чуть свет.
Не люблю вставать ни свет ни заря.
На семь бед за семь верст есть один ответ,
Но кружным путем мы идем не зря.
Потому что в конце концов нас там кущи ждут,
Райский сад в ночи стоит с сотней глаз.
Если утром я тебя не найду,
То зайду в сарай и открою газ.

* * *

не понимай, просто принимай
как в приемном покое
так и жить будем, глядишь — на улице май
за окошком — Оле-Лукойе

белье выдают по субботам
вот и шабат так отмечаем
летит моя тень по сугробам
потом отпаивают чаем

сказку на сон почитают
нальют от горла декокта
такое вот баюшки-баю
такое вот чувство локтя

тихо в приемном покое
белизна потолка и окон
что там снаружи теперь не знаю
жизнь все больше напоминает кокон

но слышу тепло, запах и шепот
и все легче до предпоследнего вздоха
снится железнодорожная копоть
но и всплесками — римская охра.

* * *

Освободившись от блядин
Когда останешься один
Один сидишь как хрен, как чиж
Но все же как-то не молчишь
Под нос бормочешь-говоришь
Ты посмотри, какой урон
наносит нам тестостерон
ты сам себе не друг, а враг
надевши шутовской колпак
идешь по следу, взяв на нюх
опасный след, читая вслух
привычный бред, проходишь вброд
все ту же реку и навзлет
в себя стреляешь, то в живот,
— глядят:  а он еще живет —
то в бровь, то в глаз, все жмешь курок
глядишь — и в сердце ненарок...

* * *

Если в бездну смотреть достаточно долго,
бездна глядит обратно в глаза.
Пора собираться в дорогу, замолкнув,
выйти из дома, не глядя назад.
 
Путь этот долог и необозначен.
Дверь закрываешь последним ключом.
В овраг уплывают заборы  и дачи.
Женщина вслед окликнет: зачем!?
 

Там за немым, замерзающим полем —
необозначенный дальний уезд:
там жители сыты просыпанной солью,
там фосфором светится смешанный лес.
 
Все глуше я помню родные пенаты.
Все ближе граница ничейной земли.
Но если дошел, если был там когда-то:
там каска твоя, котелок и лопата
и сорванный знак, чтоб потом не нашли.
 

* * *

Начало июня. В Бостоне ураган,
Ледяной дождь, не до чаепития,
налоги просрочены.
Дни мои — пестрая, грубая ткань,
грустью простроченная.
Она, как дождь, рваными волнами.
Зонтика нет, как всегда, ты б не забыла.
В телефонном бедламе гудит: беда, беда.
Подлодка В.С. проросла вся илом.
Позывные тебе редко передаю.
Речь моя, словно клекот крана.
Спешишь прошептать: люблю, люблю...
Жизнь проходит в поисках храма, хлама.

Так что прости, все так, как есть.
Как ни суди — все ж живое тело.
Любая приманка — ножевая месть.
Людмила Васильевна пишет весть
на влажной доске в белоснежной Москве,
но неразборчиво, ломким мелом.

* * *

До меня доносится шум и гам.
Я — в зале бессмысленного ожидания.
Кто-то в город идет по горючим следам.
В зале моем дыханье молчания.
Поезд придет — кто за кипятком, а кто всухомятку,
в толпе веселее.
Я в буфет протолкаюсь бочком.
На площадке гадкой  три истукана с простертой рукой
гонят толпу по пыльным аллеям к пруду отчаяния.

Я вроде со всеми, но снова — в мой зал.
Там на скамье моя книга мерцает.
Поезд прошел, опустел вокзал.
В углу у портрета нету лица,
Но и к провалу, к черной дыре
глаз привыкает.

* * *

Я всю жизнь прохожу из комнаты в комнату.
Двери без замков, где ногой, где — ладонью.
Анфилада бездонная, а дома нет.
Как по вагонам, по перегонам.

Где-то остынешь, где-то чайку дадут,
А то и с отцом присядешь, обсудишь:
Бильрот, или Ру, или Меккеля.
Так и время убьешь, а ночью в бреду —
в каждой комнате спят калеки.

Кто с Валаама, у кого-то удар:
курит и пишет лишь левой, с Божьей помощью.
В паре кабинетов — там копят навар,
а другим бубнят: ищите, да обрящете.

Я вот не ищу ничего, только толкаю двери,
наугад, навскидку, иду в поисках выхода,
Там где-то в конце, в бузиной заросшем саду,
вся жизнь проходит от вдоха до выдоха.

Об авторе:
Андрей Грицман
родился в 1947 году в Москве. Окончил 1-й Медицинский институт. С 1981‑го живет в США. Работает врачом. Пишет стихи и эссе по-русски и по-английски. Переводит американских поэтов на русский и русскую классику — на английский. Публиковался в журналах «Октябрь», «Новый мир», «Арион», «Новая Юность», «Дружба народов», «Вестник Европы» и во многих американских и британских литературных журналах. Стихи включены в несколько международных антологий и переведены на европейские языки. Автор десяти книг поэзии и эссеистики на русском и английском языках. Основатель и главный редактор журнала «ИНТЕРПОЭЗИЯ».

рейтинг:
0
 
(0)
Количество просмотров: 5197 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode