шо нового

ЛЮБОВЬ К ПАРИЖУ
 
02:09/06.05.2012

Сергей Носов (г. Санкт-Петербург)

От редакции: рассказ из книи Сергея Носова «Полтора кролика», выходящей в ближайшее время в издательстве «Лимбус Пресс» (г. Санкт¬Петербург)

Официант принес счет в элегантной папочке на крохотном металлическом подносике. Берг, прикинув сдачу и будущие чаевые, положил в папочку зеленую купюру с готическим мостом и второй раз за эту минуту посмотрел на часы. Вероятно, официант решил, что посетитель торопится, но, если бы он действительно спешил, не стал бы, наверное, пить чашечку кофе более часа. Лицо Берга выражало досаду, быть может, растерянность, но отнюдь не нетерпение: он теперь сам не знал, куда и зачем пойдет. Просто пора уходить — встреча не состоялась. Ждать дальше было бессмысленно.
В этот момент и подошла к его столику рыжеволосая мадам, — минут двадцать назад ей уже довелось быть замеченной Бергом. Тогда ему бросилось в глаза необычное выражение лица — что, собственно, и отличало ее от других посетителей кафе, — какое­то восторженно­блаженное, словно ей что­то мерещилось чрезвычайно возвышенное и приятное; она одна сидела за столом, вот так улыбалась и бессмысленно водила пальцем по краю фужера, наполовину наполненного красным вином. В ней не угадывалось ничего специфически русского, но Берг почему¬то решил, что наверняка русская, и, потеряв к ней интерес, отвернулся, чтобы больше не смотреть в ее сторону и не думать о ней. Теперь, услышав «Привет!», Берг несколько напрягся, сразу осознав, что зацепил ее взглядом тогда не случайно. Берг не был любителем встреч с прошлым. Время от времени он начинал жизнь с белого листа, не озадачивая себя подробной и долгой памятью.
— Так и думала, прилечу в Париж и кого¬нибудь встречу. Можно? — присела к нему за стол.
Берг не знал, что говорить, поэтому так сказал, будто то имело значение:
— Едва не ушел.
— Здорово, — сказала она, широко улыбаясь. — Сколько же лет прошло? Десять, двенадцать?
Подсказка.
Но… Десять¬двенадцать — это эпоха. Две эпохи. В масштабах берговских сроков десять¬двенадцать — это позапрошлая жизнь.
Он не стал врать: «Ты совсем не изменилась», — он сдержался. Но, если бы так сказал, она бы поверила. Он видел, что она знает, что выглядит молодо — моложе, чем есть. И видел, что знает, что ее невозможно не помнить — как бы давно и в чьей бы жизни она ни мелькала.
Но она, по¬видимому, не знала, а если знала, забыла особенность Берга, доставлявшую ему множество неудобств, — его, как он сам считал, патологическое неумение запоминать лица. Это друзья художники Берга были способны запоминать раз увиденное лицо едва ли не на всю оставшуюся жизнь, он же, со своей стороны, обладал другой профессиональной способностью (увы, в быту не дававшей ему никаких преференций) — держать в голове номера страниц, даты, формулировки, цитаты. Он мог почти дословно повторить свою же прошлогоднюю статью, но он забывал имена людей едва ли не в момент знакомства с ними, точнее, он просто не утруждал себя необходимостью запоминать их. Это можно было бы назвать безразличием к окружающим, а можно было назвать свойством головы. Такая у него голова. Имена из библиографических указателей он запоминал легко и надолго.
— Одно плохо в Париже, негде покурить по¬человечески. А так здорово. Ты здесь живешь?
Вся сияет, и блеск в глазах. Пишите, господа художники, портрет счастливого человека.
— Не совсем, — ответил Берг.
Он по опыту знал, что, если вспомнить имя, вспомнится все остальное.
— Слушай, — сказала она, — я тебе точно не помешала?
И он вспомнил — не имя еще, а то, что имя у нее было — в смысле было и есть — с прибамбасинкой, нестандартное. Типа Гертруды или даже Лукерии.
— А давай что­нибудь съедим, — неожиданно предложила его новоявленная визави, — съедим и выпьем. Тут подают какие­то невероятные устрицы. Или вот — хочешь улиток? Я плачу. Только без предрассудков, пожалуйста. У меня куча денег, и я просто обязана их все потратить в Париже.
Здрасьте, приехали — с какой еще стати она должна за него платить? От угощений Берг отказался категорически.
— Нет, ты должен обязательно что­нибудь выпить. Какого­нибудь элитного коньяка.
— Я не пью.
— Как не пьешь?
— Совсем не пью.
— Вот это да. И давно ты не пьешь?
— Около года.
— Ничего себе. Кто бы мог подумать. Помнишь, купались в фонтане?
— В пруду, — сказал Берг.
Она твердо сказала:
— В фонтане.
Он помнил, что не в фонтане, хотя плохо помнил, с кем и при каких обстоятельствах, и до какой степени коллективно, но если где, то только не в фонтане, хотя какая разница, пусть в фонтане будет. Но был пруд.
Он сказал:
— Ты на меня не смотри, хочешь, выпей и что­нибудь съешь.
Сами по себе купания где бы то ни было, равно как и походы по крышам, ни к чему особенному не отсылали, — мало ли что вспомнится из того, что забылось. Молодые были, безбашенные.
— Я, пожалуй, еще бокал «Шато Жискур», если это тебя не будет смущать.
Она заказала бокал «Шато Жискур» на не вполне чистом английском, а когда Берг подтвердил, что отказывается даже от кофе (сколько ж можно), опять же по¬английски, в присутствии официанта, сказала Бергу, что он не прав. Потом произнесла: «Минуточку», — и ушла в туалет.
У Берга был метод, он его сам придумал. Надо в уме повторять алфавит и на каждую букву вспоминать имена. Их на самом деле не много. Имён. (А букв еще меньше.) Обычно срабатывает.
А. — Анна, Алена, Алина, Арина, Аглая… Б. — Броня, Бэлла… В. — Валя, Варя, Вика, еще Василиса… Г. — Галина, Генриетта…
Сработало на И:
Ира, Инга, Илона — тут и щелкнуло в голове: Инна!
Инна. Инесса.
Гора с плеч.
Припоминание обрело хотя и смутные, но все ж очертания. Даже стали припоминаться детали контекста — имена пары¬другой персонажей одного из тех необязательных кружков, с которыми в разное время пересекался главный круг знакомых Берга — круг, в центре которого был готов Берг представить себя.
Берга иногда удивляло, что знакомству с ним некоторые люди придавали значение. Ничего лестного в том он для себя не находил. Было бы лучше, если бы его забывали вовремя.
Инесса вернулась.
— Короче говоря, — сказала Инесса, — с Юрочкой все покончено. Ты, наверное, не помнишь Юрочку?
Кого­кого, а уж Юрочку помнить он тем более не обязан.
— Мы потом с ним поженились. А теперь все. Четыре года прожили вместе.
Берг не хотел думать о Юрочке, но в памяти замерцал один кандидат на Юрочкину роль. Личность совершенно бесцветная. Берг даже удивился, что в его памяти способен себя обнаружить столь бесцветный персонаж.
— Здорово, — сказала Инесса, отняв от губ бокал вина, — просто счастье какое­то, там у окна сидел Хемингуэй, писал роман, представляешь?
— Тут многие побывали, — сказал Берг.
— Я все простить могла бы ему, всех любовниц, все измены, но Париж, Париж я ему никогда не прощу!.. Он меня ведь три года за нос водил. Ездил в Париж будто бы в командировки, иногда и в командировки, но не всегда!.. Больше всего он, знаешь, боялся чего? Чтобы я в Париж не сунулась. И правильно боялся. Тут у нас достаточно общих знакомых, все бы сразу раскрылось. Да ты и сам ее знаешь.
— Думаю, что нет, — сказал Берг.
— Ладно бы я из квартиры не вылезала, я ж по миру поездила! Я в Гонконге была. В Египте была. Даже в Новой Зеландии была. В Европе где только не была. Италию всю объездила — Милан, Венеция, Флоренция, Рим… А в Париже никогда не была. Только теперь вот. Не поверишь, я первый раз в Париже. Это он, это он меня от Парижа отговаривал. Это он мне про Париж гадости рассказывал. Ты можешь поверить в то, что я в то поверила?
— В то? — переспросил Берг.
— В то, что Париж — грязный скучный городишко?! Не можешь?
— Могу ли я поверить, что ты поверила, что Париж грязный скучный городишко? — сформулировал Берг вопрос, не будучи уверенным, что именно на него от него ждут ответа.
— Я сама не могу поверить, а я ж поверила!
Бергу стало интересно. Спешить ему было некуда.
— Я ж с детства знала, что Париж это Париж. Что Париж это всегда ого го. А тут — поверила. Сволочь мой Юрочка, вот что я тебе скажу. Ты помнишь Веронику? Ну, лупоглазенькую?..
Напряг память.
— Ну, как же не помнишь, она еще с Голоноговым была…
— Господи, да я и Головоноговова не помню! — воскликнул Берг.
— Голоногов, а не Головоногов. Не важно. В общем, когда мой Юрочка от нее первый раз приехал, он был как лимон выжатый. Он мне сказал, что хуже места нет, чем Париж. Что часы и минуты считал, когда из Парижа улетит. Я говорю: как же так, это же Париж!.. А он: какой Париж? Дыра, а не Париж. Ну, торчит башня, так она только на фотографиях башня, а так — не пойми что, а не башня… Я говорю: а Нотр­Дам?.. А он говорит, ты Гюго в детстве начиталась, лучше бы тебе не видеть Нотр­Дама. И фотографии у него все какие­то гадкие получились. И люди на фотографиях какие­то уродливые все… Я говорю, ты нарочно одних клошаров снимал? Каких клошаров, говорит, это и есть парижане!.. И мусор на улицах, и вместо урн человеческих, как у обычных людей, полиэтиленовые мешки на вешалках…
— Это из¬за терроризма, — вставил Берг.
— А я тогда знала? Вижу: мешок на вешалке, или как ее… а в мешке пивные банки мятые… И еще мешок. И еще мешок. А он специально это все снимал, чтобы на меня впечатление произвести. Чтобы меня отвратить от Парижа. И дома снимал самые неинтересные. И получился на его фотографиях Париж убогим городком. Я была поражена. Он мне так сказал: «Тебе бы Париж сильно не понравился. Это самое большое мое разочарование за последние годы». Невероятно, я поверила! А почему мне ему не верить? Я же думала, он туда по делам, медицинское оборудование закупать…
— Занятно, — сказал Берг.
— На Сену, говорил, смотреть смешно, ее переплюнуть можно… Ну что, говорит, за безобразие: Сена — и торчит статуя Свободы!?. Ты смеяться будешь. Это он мне, что я буду смеяться. Они, говорит, уже всех достали свободой своей, равенством и братством. Одни понты.
Инесса скривила рот. Мимика лица у нее была богатая, разнообразная, Инесса находила забавным гримасничать — то округлить глаза, то сморщить нос, то улыбнуться одной стороной рта. Берг подумал, что ее трудно, наверное, фотографировать — не уловить.
— Меня и на работе спрашивали: как Париж твоему? Я честно говорю: моему не понравилось. А мне не верят: это где, в Париже не понравилось, да ты чё?.. А я сама уже теорию изобретаю — про то, что мы все во власти мифов живем… «Париж, Париж!» А на самом деле — ну, Париж, ну и что? Я ж ему верила, Юрочке. Представляешь, он надо мной какую власть имел!.. Ох, дура была, ох дура!… Он ведь в этот Париж, как на каторгу собирался. Говорил, что лучше бы на Колыму полетел, там интереснее. И климат лучше.
— Климат? На Колыме?
— Да, он парижский климат тоже ругал. Он говорил, что все мерзнут в Париже. Что все тут экономят на отоплении. И вообще оно мало где предусмотрено, потому что существует такой стереотип — Париж город теплый, не знает морозов, и, поскольку все во власти этого стереотипа, топить здесь не принято. Поэтому в домах парижских всегда холодно, и даже летом. Вот Гоголь приехал в Париж «Мертвые души» писать, да так замерз, что бежал из этого Парижа в Италию. Но во времена Гоголя еще иногда камины топили, а сейчас и их нет. И я действительно за его поганое здоровье, за Юрочкино, когда он в Париж собирался, переживала. Как бы он не простудился в Париже. А когда я с ним в прошлом году собралась, ну чтобы ему не так тоскливо было в Париже, он меня не взял, сказал, только без жертв, пожалуйста. Отправляйся¬ка ты в Барселону. Вот это город!
— Барселона хороший город, — согласился Берг.
— А Париж плохой? Он сказал, что, когда я увижу Париж, я просто разучусь мечтать, все во мне светлое будет загажено, потому что реальный Париж — это насмешка над мечтой человеческой. И я поверила ему! Самой странно сейчас, как я поверить могла тогда?! А вот так — взяла и поверила. Потому что его как идею любила, Париж… Ален Делон, Ренуар, д’Артаньян…
— Неужели ты ни с кем не разговаривала, кто в Париже был?
— Конечно, разговаривала. Только я ведь себе вдолбила в мозги, что Париж это миф и дыра, потому что Юрочке верила, и ничем меня не переубедить было… Мне говорят: ах, Париж, ах, Париж!.. А я говорю: это в вас все те же стереотипы говорят. Просто вы себе сознаться боитесь в том, что Париж это миф и дыра, вот теперь и ахаете, ах, ах. Вы и зубные щетки с идиотскими приспособлениями покупаете, потому что вам по телевизору их показывают, а своим умом вы все жить разучились. Вот Мопассан бежал из Парижа и был прав, потому что башня эта чудовище, и нормальному человеку, если он действительно нормальный, глядеть на нее без отвращения противоестественно, я так говорила, только ведь ко всему, говорила, привыкнуть можно, вот теперь все и восторгаются, делают вид, что это что­то особенное, а она как была чудовищем, так и осталась. О! Меня не переспорить было. Я так в себе уверена была, что и других переубедить могла, тех, кто в Париже был. Такое у меня мстительное чувство было к Парижу. Я ему за то мстила, что он не таким оказался, каким должен был быть. И все из¬за него, из¬за Юрочки.
Инесса заказала еще бокал вина, Берг с трудом отказался от даров моря.
— А потом все раскрылось, очень банально раскрылось, даже говорить не хочется. А когда я поняла, что он от меня так Веронику скрывал — с помощью вранья этого бесстыжего, тут уже, знаешь ли, шок. Да что мне Вероника эта! Подумаешь, Вероника… Неужели ты не помнишь ее? Ладно, плевать. Я бы ему простила ее, если бы этого вранья не было. Я бы ему всех простила. Я бы все простила ему. Но только не Париж!.. Так меня обмануть!.. Меня!.. Ту, которая с детства Парижем бредила!..
— Все¬таки ты очень доверчивая, — сказал Берг.
— А Юрочка у меня еще и ревнивый. Такие у него стандарты двойные. Я так решила, иди ты, Юрочка, подальше куда, а я тебе изменю. Я тебе с Парижем изменю. Я тебе так изменю, как ты даже представить не можешь! Со всем Парижем сразу!.. Боже, как я перед ним виновата!.. Перед Парижем… Никто так не виноват перед ним, как я!.. Париж — это чудо. А я — дура. Была дура! А теперь нет. Пусть Юрочка останется в дураках!..
— И давно ты прозрела? — спросил Берг.
— Две недели назад. Седьмого сентября, если тебе интересно. Я что придумала? Вот что. Если ты такой, то и я такая. Я продала Юрочкину машину, вообще¬то это наша общая, но он ее почему¬то считал своей, «Форд­Мондео», новенький почти, а у меня доверенность, вот я и продала с огроменной скидкой за срочность. И еще кое­что. Я бы и квартиру продала, если бы время было. Юрочке написала записку, чтобы не тыркался в милицию. Это моя месть ему. Я все деньги в Париже потрачу. Все! Я хочу, чтобы меня Париж простил. Я о Париже — в самом широком смысле. Думаешь, ему до меня дела нет? Кто он и кто я? Ну и что, что так? Главное, чтобы у меня перед ним этого не было… понимаешь?
— Этого — чего? — спросил Берг.
— Ну этого, не знаю, ну чувства вины, что ли…
— Да, — сказал Берг, не найдя более внушительных слов.
— И пусть. И живу я здесь в собственное удовольствие. И каждый миг моей жизни в Париже мне в кайф. Я всего три дня здесь, я еще ничего не успела. А он пусть судится, сколько хочет, мне наплевать… Я счастливейший человек. Я влюблена. В Париж влюблена. Когда я иду по бульвару Клиши и передо мной этот угловой дом с балконами, простой дом с балконами, мне плакать хочется… Или когда я выхожу из гостиницы на Вандомскую площадь и вижу колонну, я думаю о них обо всех — и о Наполеоне, и о Курбе, и об этой несчастной принцессе Диане, она точно так же тогда из гостиницы выходила… у меня сердце готово выпрыгнуть из груди…
— Подожди, ты в какой гостинице остановилась?
— «Ритц». Я остановилась в гостинице «Ритц».
— Подожди. Ты знаешь, сколько стоит номер в отеле «Ритц»?
— Как же я могу не знать, если я там остан
вилась?
— Да, извини, — пробормотал Берг.
— У меня чудесный номер с видом на улицу Камбон. Там есть и пороскошнее номера. Я бы могла и покруче снять, деньги тут ни при чем, просто я не настолько буржуазна… не настолько буржуазна, чтобы торчать от мраморной ванны, дорогой мебели, шикарной кровати квин¬сайз… Я в этой квин¬сайз утонула, честно тебе скажу. Зачем мне эта квин¬сайз одной?.. Как¬то это нечестно с моей стороны. Не очень мне в ней комфортно. Я Бодлера люблю, проклятых поэтов. А тут…
Я, может, еще съеду куда¬нибудь поближе к Монмартру… Я еще, может, ночь под мостом проведу. А почему бы и нет? Это Париж. Кстати, ты когда­нибудь пил настоящий «Жан Дюсу»? У меня в номере бутылка «Жана Дюсу» пятидесятилетней выдержки. Почему бы нам с тобой не приговорить ее?
Берг посмотрел на Инну пристально, — действительно ли она забыла, что он не пьет, или это игра такая?
За одиннадцать месяцев дружбы с анонимными алкоголиками Берг дважды срывался.
— Я все равно все деньги на Париж потрачу. Я не уеду отсюда, пока все на Париж не изведу, так и знай. Я кутить хочу, в Париже хочу. Я Париж хочу. У меня денег куча. Ну что, парижанин, идем?
Поправляя очки, Берг еще сам не знал, что он сейчас Инне ответит, он приоткрыл рот — но лишь для начала, — предполагалось, что далее будут произнесены осмысленные слова, — отвечать, однако, не пришлось: Маша, запыхавшаяся, с растрепанными волосами появилась в дверях.
— Вот! — сказал Берг.
Берг встал.
Маша увидела его и устремилась к нему, едва не натыкаясь на другие столики.
— Я не перевела часы!.. По московскому как раз вовремя!..
— Два часа разницы, — пояснил Берг персонально для Инны.
Инна кивнула, изобразив улыбку понимания.
Берг взялся знакомить.
— Маша, — сказал он Инессе. — Инна, — сказал он Маше. — Когда¬то мы с Инессой варились в одном котле у Слободского.
— У какого Слободского варились вы с Инессой? — спросила Инна, как если бы она была Машей (Маша сумела вопрос не задать).
— В студии Слободского, — сказал Берг, приподняв брови. — Или нет?
— Леша, меня зовут Надя, — сказала, стало быть, и не Инна вовсе, а Надя. — Ты меня с кем­то перепутал.
— Леша? — переспросила Маша.
Берг смотрел в глаза Наде, что не мешало ему замечать, как стреляет взглядами по их лицам ничего не понимающая Маша, — а собственно, что тут сравнивать? — одинаково недоумевают оба, Надя и Берг, разве что с той, может быть, разницей, что Берг (кажется ему) уже обо всем догадался.
— Я Борис, — сказал Берг.
Немая сцена длилась недолго, — громко воскликнув «о боже!», Надежда ударила по лбу себя и, словно запустившись от этого удара, начала громко, даже очень громко смеяться. Но это был не совсем хохот, это был смех, спазматический смех, надрывный, временами захлебывающийся, — тушь мгновенно размазалась по лицу.
Берг тоже смеялся, но без слез.
Маша и хотела бы посмеяться, но не могла, — она дипломатично улыбалась, как улыбаются в расчете на будущие объяснения.
— Это ничего, это пусть, — Надя, наконец, смогла говорить. — Какая разница. Ерунда. Надо обязательно отметить знакомство. У меня в номере «Жан Дюсу»… Или нет!.. Это потом. Машенька, вы первый раз в Париже? Давайте для начала что­нибудь посетим. Вот что, Боря, можно успеть в катакомбы. Или в Центр Жоржа Помпиду, например. А вечером — в «Мулен Руж». Не знаю, туда заказывают билеты или как?.. В «Гран Гиньоль», если хотите… Вот куда — в «Гран Гиньоль»!..
— Извини, — сказал Берг.
У Берга с Машей были другие планы.
Попрощавшись, они ушли.

Об авторе:
Сергей Носов родился в 1957 году. Живет в Петербурге. Окончил Ленинградский институт авиационного приборостроения и Литературный институт им. А. М. Горького. Работал инженером на кафедре, сторожем на шахте Метростроя, редактором в детском журнале «Костер» и на «Радио России». Первая книга прозы — «Внизу, под звездами» — вышла в 1990 году. Сегодня Носов — автор пяти романов («Хозяйка истории», «Член общества, или Голодное время», «Дайте мне обезьяну», «Грачи улетели», «Франсуаза, или Путь к леднику»), нескольких книг малой прозы («Тайная жизнь петербургских памятников» и др.) и более десяти пьес. Одна из них — «Берендей» — поставлена в Большом драматическом театре им. Г. А. Товстоногова, другая пьеса — «Дон Педро» — уже шестнадцать лет идет на сцене петербургского Театра комедии. Женат, двое детей.

рейтинг:
5
 
(3)
Количество просмотров: 32789 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode