шо нового

«Парк «Победа» (отрывок из романа)
 
20:02/02.09.2013

1.
Весна заканчивалась. Вязкой, душной волной на город накатывало лето, а Алабама не мог вырваться к морю даже на неделю. Для него парк «Победа» превратился в джунгли, парк опутал его лианами, намертво, как к пальме, привязал к столику «Конвалии». Пока два тихих алкоголика, подполковники-отставники — директор парка и главный инженер, жрали водку, запершись в комнате смеха с давно уже перебитыми зеркалами, Алабама работал. Каждый день с полудня до позднего вечера он следил, чтобы на центральных аллеях и в глуши, по всей территории — от танцплощадки до озера, было тихо. Чтобы спокойно работала фарца, чтобы звереющие без дури афганцы не сносили продавцов анаши, а наряды ментов не видели больше того, что им положено видеть. Он сохранял баланс, он удерживал равновесие. На нём, как на гигантской черепахе, лежало здесь всё, и доверить хозяйство хотя бы на неделю он не мог никому. Алабама чувствовал себя матёрым производственником, взмыленным директором завода, от которого зависела отрасль. Но директорам, да что директорам — всем в этой стране без исключения, полагался отпуск — двадцать четыре дня плюс выходные в белом санатории с широкими окнами на берегу тёплого синего моря. Или те же двадцать четыре тихих дня с бамбуковой удочкой в шелестящих зарослях ивняка на песчаном берегу Десны. Или на даче, раскорячась на щедро политых интеллигентским потом шести сотках, в битве за огурцы и кабачки. Каждый выбирал по вкусу. И только Алабаме, массовику-затейнику, по штатному расписанию — режиссёру публичных зрелищ, в отпуск уходить было нельзя. Он видел в этом насмешку высших сил.
За нами сверху следят заинтересованно, мы им не безразличны. Наши просьбы исполняются, рано или поздно. Мы долго и многословно просим высшие силы о какой-то чепухе, а потом, получив её, глядим растерянно, не понимая, зачем она нужна, и что теперь с ней делать. И даже если мы не просим ничего, если живём, упрямо добиваясь каждой мелочи только собственной хитростью, настойчивостью и силой, всё равно на нас глядят с лёгкой иронией, как на молодого и неопытного кота, затеявшего на глазах у всех охоту на голубя. Замысел равен просьбе, и однажды кот получит своего голубя. Не сразу, но получит. А потом будет долго отплевываться от пуха и перьев, забивших рот, заклеивших глаза, облепивших всю его ошалевшую от неожиданной удачи кошачью морду. Отмывшись, отчистив усы и нос от рваных голубиных потрохов, молодой кот вдруг спросит себя, а стоило ли это странное удовольствие потраченных сил, тех часов, что он провел в пыли под солнцем и в грязи под дождём. Ведь дома, в миске, ждал его, плавая в соку, кусок куриной печени. Да, за время охоты печенка слегка подсохла, но она там была. Она есть и будет до скончания кошачьих времён. Так стоило ли? — спросит кот. Ладно, кот, может быть, и не спросит… Но Алабама себя спрашивал. И не мог избавиться от чувства, что там над ним смеются.
Свою жизнь он строил так, чтобы не иметь ничего общего ни с этой властью, ни с этим государством — он понял о них всё, что нужно было понять, ещё в детстве, и больше ничего знать не желал. Возможно, существуют страны, где ему бы это удалось, но нашей в том счастливом списке точно нет. Едва Алабама решил, что, наконец, он свободен и независим, как тут же выяснилось, что на самом деле он безвылазно увяз в болоте. И как теперь ему выбираться — не скажет никто.
Отца Алабама не помнил, тот исчез перед войной, оставив сыну русско-татарскую фамилию, ген азиатской невозмутимости и казахское отчество. Расспросить о нём было некого, потому что мать Алабамы, Элла Адлер, умерла от воспаления легких в декабре сорок первого года, через несколько месяцев после высылки херсонских немцев в Казахстан. Алабама привык думать, что немецкое имя, а с ним в комплекте точность и упрямство, достались ему от матери. Ещё неполные полгода он прожил у её родственников, Адлеров, в Ерментау, а потом Алабаму отдали в Акмолинский дет­ский дом. За эти недолгие месяцы Адлеры успели сделать для него всего две, но очень важные вещи. Терять им было нечего, хуже голода и выживания на грани смерти посреди голой, насквозь промёрзшей степи где-то у чёрта на рогах, на краю света, быть ничего уже не могло, и Адлеры не молчали, они яростно проклинали большевиков и вообще Россию с её безумным коммунизмом. Алабама получил ответы на вопросы, которые и задать тогда толком ещё не мог. Он получил их авансом, заранее, на много лет вперёд. А кроме того, совсем уже случайно, его дядюшка Вилли, в прошлой жизни, до депортации, — дирижёр небольшого хора, заметил у племянника музыкальный слух и успел немного позаниматься с ним вокалом. Странно и невозможно звучали старые немецкие гимны на окраине Ерментау, в их ссыльной конуре, лишь самую малость отличавшейся от большой собачей будки.
— Фриц, — обнял Алабаму дядя Вилли перед тем, как посадить его на грузовую попутку и отправить в Акмолинск, — обещай всем говорить, что ты хорошо поёшь. Обязательно запишись в хор. У тебя фамилия не наша, может быть, хоть так ты вырвешься из этого ада.
Добрый Вилли не сомневался, что в детском доме будет хор. Разве может быть детский дом без хора?.. Когда рушится привычная жизнь, человеку тяжело поверить, что она рушится полностью и без остатка. И даже когда всё ясно, когда надежды нет, он продолжает верить, что катастрофа локальна и у неё есть границы, что хоть у кого-то другого жизнь сложится лучше. Не может же быть плохо всем и всюду. Это просто невозможно! Возможно…
О пяти годах, проведённых в детском доме, Алабама не рассказывал никому, да и сам старался о них не вспоминать. Ежедневные кровавые драки за тушёнку, за хлеб, за мерзкую баланду, которую там называли первым блюдом, не стоили его воспоминаний. Вяло и лениво их пытались чему-то обучать, но едва сумели научить писать. Никакого хора в детском доме, конечно же, не было.
После седьмого класса Алабама уехал в Алма-Ату и никогда больше не возвращался в безрадостный двухэтажный деревянный город неистовых самумов, который по случайности стал городом его детства. Алабама постарался забыть Акмолинск навсегда, и это ему почти удалось. Только воспоминания о невероятных, невиданных никогда больше песчаных бурях в полнеба не оставляли его даже десятилетия спустя. И если ему вдруг снился Акмолинск, то всякий раз этот сон заканчивался мгновениями глухой, тяжёлой тишины. Следом за ними шквал песка и пыли обрушивался на него, выдавливая воздух из лёгких, затмевая солнце, стремясь оборвать тонкую нить сознания.
Песчаный сон неизменно предвещал тяжёлый день, полный сложных и мутных дел, которые требовали от Алабамы предельной концентрации. Каждое из них в любой момент могло выйти из-под контроля, вырваться из-под его власти и вдребезги разнести небольшое, отлично налаженное и безупречно работающее предприятие — его парк «Победа». Поэтому если ночью ему снилась буря, то утром Алабама объявлял выходной. Он, как всегда, приходил в парк, но приходил отдыхать. В эти дни он занимался только пустяками, не признавая ничего важного и срочного. Алабама вызывал Каринку, он любил, чтобы она была с ним с самого утра — она и Боря Торпеда. А если вдруг возникало что-то совсем уж неотложное, то Алабама поручал это Торпеде.
Торпеду ему навязал начальник Днепровского ОВД полковник Бубен. Считалось, что Боря у них для связи. Они это так и называли — стучать в бубен. Конечно, Боря передавал Бубну намного больше, чем поручал ему Алабама, Алабама это чувствовал, в таких вещах он не ошибался.
Он начал фарцевать в парке «Победа» пять лет назад. Гостиницу «Братислава» тогда ещё только строили, но Алабама всё рассчитал точно, и когда к Олимпиаде «Братиславу» открыли, попутно вылизав и прилегающие кварталы, парк немедленно превратился из глухой спальной окраины в живое и многолюдное место. Сюда стали приезжать семьями со всего левого берега, и вытканная Алабамой к этому времени сеть фарцовщиков заработала в полную мощность.
Алабама поставил в парке только своих ребят и всем им кроме Марика Гронадёра, неплохо знавшего английский и немецкий, белозубого и дружелюбного, обаятельного, как Хамфри Богарт, запретил появляться возле «Братиславы». Ни к чему было лишний раз злить милицию и КГБ. С фирмачами встречался Марик, и только он. Марик никогда не торговал, и потому его было сложнее обвинить в спекуляции, считалось, что покупает он исключительно для себя. На самом деле, конечно, для Алабамы.
Даже Алабама появлялся в «Братиславе» редко и ни в коем случае не по делам, хотя с директором гостиницы он был знаком, и если было нужно, то свободный номер для его гостей находился всегда. Первое время деловые встречи Алабама проводил в «Олимпиаде-80» — ему нравился этот ресторан после ремонта, но всё же что-то мешало ему чувствовать себя там спокойно и уверенно. Да и до парка было далековато. Пришлось пробить через трест столовых открытие ещё одного кафе в парке, подальше от людных аллей. Так появилась «Конвалия». Вот туда и потянулись для разговоров с Алабамой бомбилы-одиночки, доверенные люди киевских заведующих базами и курьеры кавказских цеховиков с образцами. С местными Алабама старался не работать, чтобы лишний раз не рисковать.
Это были сказочные времена. Ему почти не мешали, а о готовящихся милицейских рейдах аккуратно предупреждал свой человек в отделе внутренних дел. Впрочем, и рейдов было не много, ведь парк «Победа» — это не Крещатик. Пока на Кресте лютовал лейтенант Житний, пока тамошнюю фарцу мели без разбора, пока из валютных баров «Руси», «Днепра» и «Лыбеди» частой сетью вылавливали всех, от сопливых гамщиков до опытных штальманов, Алабама спокойно зарабатывал на тихой киевской окраине. Он всегда знал, что главное в работе — это стабильность, и потому нельзя рассчитывать на капризных фирмачей: сегодня они есть, завтра их нет, а парк должен работать каждый день, без перебоев. Поэтому Алабама придирчиво и внимательно выбирал постоянных партнёров. На это он потратил примерно год — отбраковал бакинцев и батумцев, выставил из парка, один за другим, сразу три цыганских табора, и остановился на двух подпольных семейных предприятиях из Еревана. Восканяны шили туфли под Италию и Германию, а Микаэляны строчили джинсы и куртки любимых народом американских марок. Обувь армяне делали очень неплохую, в другой жизни и в другой стране на ней не стыдно было бы ставить собственную фамилию и не прятаться под марками Gabor и Tamaris. А вот самострок с лейблами Lee, Wrangler и Levi’s от оригиналов отличался заметно. Хотя что значит заметно? Кому-то заметно, а кому-то и думать об этом не интересно. Всех ли интересуют идеальная форма шва, длина стежка и безупречная линия строчки на штанах? Алабаму устраивало, что армяне работали осторожно и аккуратно, а остальное… В настоящих джинсах, если посмотреть внимательно, тоже полно брака.
Как-то раз Алабама принял приглашение Микаэлянов и слетал в Ереван. Улетал он один, а вернулся с Каринэ. Так получилось… В делах Алабама всегда был предельно точен, не признавал мелочей, по второму, по третьему разу обдумывал уже состоявшиеся сделки, отыскивая свои промахи и слабые места, чтобы не повторять даже мелких ошибок. Но в личной его жизни всё складывалось иначе, и идея увезти с собой случайную ереванскую знакомую, которая была его моложе почти на двадцать пять лет, пришла мгновенно. Но позже Алабама понял, что это было не худшее его решение. Каринэ не знала в Киеве никого, а значит, она замыкалась на нём, он мог её контролировать. И он воспитывал её как считал правильным.
Спокойные времена закончились с появлением в парке афганцев. Опасность приходит на мягких лапах с лицом скорбным и жалобным или с невинным и скромным, и мы никогда не знаем наверняка, чего опасаться, а чему радоваться. Многое вначале кажется простым и очевидным, но жизнь переворачивается мгновенно, камнем уходит в тёмные воды прошлого, и уже не ясно, за что хвататься и что спасать.
Первое время афганцев было мало, и какого-то особого внимания на них не обращали. А ведь тогда Алабама запросто мог высадить их из парка и близко к нему не подпускать. Они нашли бы себе другой лесок или сквер — на левом берегу достаточно тихих мест. Но об афганцах никто не думал как о враждебной и опасной силе, которой когда-нибудь придётся противостоять — они были всего лишь покалеченными мальчишками, им нужно было где-то работать. К тому же неожиданно протрезвел директор парка и вспомнил о своем военно-техническом, гарнизонном прошлом. Он, видите ли, подполковник запаса, он, видите ли, должен помогать ветеранам и инвалидам. Вот и помог. В начале восьмидесятых так непривычно и странно было называть ветеранами двадцатилетних сопляков.
Они возвращались из какого-то дикого мира, о котором здесь не знали почти ничего, да и не очень хотели знать. Это прежние «правильные» ветераны когда-то защищали и освобождали свой дом, свою страну, а теперь аккуратно ходили на торжественные митинги, терпеливо стояли на трибунах, принимали цветы у пионеров. Их не трясло от обиды и ярости, потому что они знали, за что воевали, потому что с ними вместе воевал весь народ. А афганцы не успели ничего понять, даже вернувшись домой. И у тех из них, кого вроде бы не задело, кто уцелел физически, не стал наркоманом и не утратил способность солнечным утром радоваться предстоящему дню, всё равно, рано или поздно, не после третьей рюмки, так после четвёртой, отказывали тормоза. Быстро и невнятно начинали они что-то твердить случайным соседям по столу, неожиданным собутыльникам, не понимая, почему те первое время пытаются слушать, а затем осторожно отходят в сторону, оставляя их один на один с воспоминаниями, которых не вынести в одиночку.
Афганцы находили друг друга, узнавали в толпе по тени глухой отчуждённости, проскальзывавшей даже в самом спокойном, уверенном в себе взгляде. Прошлое собирало их вместе, и если они просто сидели молча, то молчали об одном и том же.
Сперва их жалели, но жалость быстро сменилась раздражением. Афганцам полагались какие-то льготы, что-то им должны были продавать дешевле, где-то — пропускать без очереди, но стремительно нищающее государство вечных очередей уже не могло выполнить всё, что наобещало ветеранам всех своих явных и тайных, засекреченных войн. По многолетней привычке чиновники были готовы кое-как обслуживать поколение своих родителей, стариков, ветеранов Второй мировой, но мальчишки, вернувшиеся из-под Кабула, Герата и Джелалабада едва не из каждой чиновничьей пасти слышали «а мы вас в Афганистан не посылали».
Афганцы накатывали на страну волнами, каждые полгода, после очередной демобилизации их становилось всё больше. Милицейские сводки и отчёты наркодиспансеров безжалостно свидетельствовали об одном и том же: Афганистан обернулся для Украины невиданным, немыслимым прежде ростом наркомании. Цветущие маковые поля, алые, багровые, бордовые, трепещущие на ветру, уходящие за горизонт — красота и гордость южных областей — мгновенно превратились в смертельную угрозу. Ими больше не любовались — их сжигали и перепахивали. Их уничтожали. Но это ничего не меняло и изменить уже не могло.
Когда афганцам, обосновавшимся в парке «Победа», не хватило денег на дурь, первыми пострадали фарцовщики. Фарце накидали не сильно, но у двоих забрали товар и деньги. Алабама быстро навёл порядок, ущерб был возмещён, извинения принесены, однако он понимал, что это только начало. Убрать афганцев из парка Алабама уже не мог — это следовало сделать прежде, а теперь рычагов управления ими у него не было. Да, на этот раз он договорился: надавил авторитетом, слегка припугнул, немного пообещал — Peitsche und Zuckerbrot, как говорили его немецкие братья. Но что делать дальше, ведь придут новые, совсем уже безбашенные? Им однажды тоже не хватит денег на анашу, или на водку, или нечем будет догнаться, или просто порывом ледяного ветра выключит свет в их навеки больных головах, и тогда всё повторится, повторится ещё не раз. И цукербродов на всех не напасёшься.
Эта ситуация разрешилась неожиданным и очень неприятным для Алабамы образом. Если бы он мог, если бы у него был выбор, он, конечно же, постарался бы найти другое решение. Но выбора ему не оставили.
Полтора года назад, зимой, в Днепровском ОВД сменилось руководство, и на улице Красноткацкой воцарился Бубен. В Киев его перевели из города Фрунзе, столицы Киргизской ССР. Человек Алабамы в Днепровском ОВД передал, что полковника в Главке считают опытным борцом с наркотиками, для того его и перебросили на Украину. Это была последняя информация от доверенного человека, потому что Бубен первым делом почистил штат районного отдела внутренних дел, отправив на пенсию, среди прочих, и прапорщика, сливавшего Алабаме милицейские слухи и сплетни.
Алабаму новости не обрадовали. Он остался без надёжной, проверенной крысы в тот момент, когда она была нужна ему как никогда прежде. Опыт Алабамы говорил, что новое, не обтёршееся ментовское начальство всегда опасно, а интуиция подтверждала, что полковник Бубен не оставит своим вниманием парковых афганцев. Алабама спешно искал новую крысу, но дело это было непростым, требовало времени, и он не успел.
Ранней, ещё морозной весной следующего года, на Масленицу, в сероватой мгле наступающего вечера, когда киевляне с детьми уже возвращались из парка по домам, всю парковую фарцу с товаром и выручкой свинтили прямо на точках. Одновременно с ними взяли и Алабаму, и зачем-то весь штат «Конвалии».
Если бы операцию проводил московский мент, или ленинградский, или даже киевлянин, то Алабама с первых дней задержания начал бы готовиться к суду. У этих ушибленных идеей славян всё понятно и просто: раз тебя взяли, значит, будет следствие и суд. Ты можешь попытаться откупиться, и если сумма окажется достаточной, чтобы перевесить моральный кодекс офицера, строителя коммунизма, сделка вполне может состояться. Но когда они идут тебя брать, гайдамаки чёртовы, они не думают о сделках, они не думают о торговле. Это может прийти позже. А может и не прийти.
Однако полковник Бубен приехал из Средней Азии, и, значит, ход его мысли вполне мог оказаться другим. Может быть, это приглашение к разговору, кто знает? Возможно, он просто хочет познакомиться с Алабамой и показывает ему свои возможности. Жест гостеприимства, так сказать. Жесть гостеприимства.
Обдумав ситуацию, Алабама решил, что Бубен потребует долю, и приготовился торговаться. И хотя торговаться действительно пришлось, но говорили они совсем о другом. Бубен в самом деле оказался специалистом по наркотикам. Одного взгляда на карту Днепровского района ему хватило, чтобы предположить, где могут собираться местные наркоманы, а оперативные данные быстро превратили его предположение в уверенность. Но, просматривая старые доклады оперов, он поймал себя на том, что не верит им, как не верит, например, статьям в «Правде», не важно, описывают ли они страдания рабочих под гнётом капитала или величие трудовых побед советского народа. Доклады не были взяты с потолка, но словно составлены с чужих слов — в них не было искренности очевидцев, подделать которую невозможно. Бубен отлично знал, что это может значить: парком управлял человек, сумевший вывести его из под контроля системы. Найти после этого гражданина Алабаева Фридриха Атабаевича было делом техники.
Когда Алабаму привели на допрос в кабинет начальника Днепровского отдела внутренних дел, он уже понял, что главные предложения будут сделаны ему именно в этом разговоре. Алабама не волновался, тем более не боялся, скорее ему было любопытно. Но когда разговор закончился, он понял, что встретил человека, которого лучше было бы не встречать. Впрочем, ничего изменить он всё равно не мог.
Бубен начал разговор с темы для Алабамы понятной, с того, что по сто пятьдесят четвёртой статье УК УССР его ребятам светит от двух до семи с конфискацией, а самому Фридриху Атабаевичу, против которого участники его преступной группы уже дают показания — от пяти до десяти. Алабама на это понимающе кивнул. Было ясно, что Бубен берет его на понт. Его ребята отлично знали, что говорить при задержании, и втягивать Алабаму никто бы из них не стал. Алабама на свободе — это их спасательный круг. Кто кроме него найдет серьёзного адвоката и вытащит их с нар на волю? А доказательств против Алабамы у ментов нет. Чтобы их нарыть, Бубну нужно было не меньше года заниматься только парком «Победа», а он ещё четыре месяца назад кушал ферганские дыни и ни о чем таком не думал.
Но полковник тут же показал, что может опереться не на одни только слова ненадёжных фарцовщиков и положил на стол протокол обыска. Якобы в «Конвалии» при понятых было найдено два килограмма гашиша, и свидетели показали, что наркотики принадлежат лично Алабаме, а хранил он их для продажи. Бумага была слеплена не очень аккуратно, как и вся эта операция, и Алабама молча пожал плечами. Бубен подождал, не начнёт ли Алабама возмущаться, что-то отрицать, доказывать, но тот только неопределенно кивнул и вернул бумагу. Пришло время переходить к главному.
Бубен твёрдо знал, что если в парке обосновались наркоманы, тем более афганцы-наркоманы, то выдавить их оттуда уже почти невозможно. И не нужно. Пусть лучше собираются на краю леса, чем где-то среди жилых кварталов. Их нельзя убрать, их нельзя посадить всех и сразу, со временем их станет только больше, потому что война продолжается и дембеля возвращаются каждые полгода. Всё, что может сделать Бубен — это сесть на вентиль, вернее, посадить на него подходящего человека. Например, Алабаму. Этот казахстанский немец уже запустил в парке работающую сеть фарцы и продержался несколько лет, значит, он умеет работать. Пусть теперь добавит к ней двух-трёх продавцов дури, это не так сложно. Власть у того, кто сидит на вентиле, кто даёт кислород: если всё хорошо, то больше и дешевле, если что-то не так, то меньше и дороже. Контролировать вентиль Бубен собирался лично, а в том разговоре, в кабинете начальника ОВД, он предложил Алабаме стать оперативным управляющим, предупредив, что время от времени по одному продавцу придётся сдавать. Всё-таки их задача бороться с наркоманией, а не развивать её.
Бубен не сказал, что когда ему понадобится громкий успех, а это непременно произойдёт, потому что даже погоны полковника — не предел его карьерных устремлений, то он сольёт и Алабаму. Но Алабама всё понимал сам. Выбор у него был, но это был плохой выбор. Непросто торговаться, ещё сложнее ставить условия, когда за спиной у тебя тюремная камера, а договариваться приходится с человеком, который решает, выйдешь ты сегодня на свободу или вернёшься на нары и останешься там до суда…
А в целом они без труда поняли друг друга и договорились быстро. Поставка наркотиков в парк шла через Бубна. В основном это был среднеазиатский гашиш — Бубен использовал старые связи. А Алабама отвечал за продажи. Чтобы не мелькать в компании Алабамы, Бубен дал ему для связи Борю Торпеду. Бубен привёз его с собой из Фрунзе, и Борю в Киеве никто не знал. В повадках и привычках Бори проглядывало уголовное прошлое и жёсткий характер, но Алабама умел находить общий язык. И хотя Боря Торпеда никогда не забывал, кто его начальник и на кого он работает на самом деле, но обязанности личного ординарца Алабамы и его заместителя в те редкие дни, когда тот уезжал из города, он всегда выполнял аккуратно.
…Алабама вышел из «обезьянника» на Красноткацкой в сиреневые сумерки раннего мартовского вечера. За те дни, что он провёл в камере, мороз отступил, в городе потеплело, старые сугробы осели и потекли, заливая бурой водой тротуары, дворы и подворотни. Собравшись на сухом островке, недалеко от входа в отделение, три мента курили и громко ржали над анекдотами. Мимо них, от автобусной остановки брели угрюмые горожане. Алабама заметил стоящее неподалёку такси — забрызганную грязью старую, жёлтую «Волгу» — повернул к ней, чтобы ехать домой, но дверь такси вдруг распахнулась и ему навстречу через все лужи, через потоки бурой весенней воды, по размокшей грязи, бросилась Каринэ. И в тот день Алабама больше не думал ни о Бубне, ни о Торпеде, ни о том, что теперь он не свободная фарца, а зависимый в каждой мелочи, связанный по рукам и ногам, парковый торговец дурью.
2.
Этой ночью Алабаме опять приснилась песчаная буря в Акмолинске, и он привычно объявил выходной. Вызвав к двенадцати в «Конвалию» Торпеду и Каринку, Алабама расположился у себя на кухне, не спеша сварил кофе и долго его пил с сухим галетным печеньем. Обычно он вообще не завтракал, а обедал в парке не раньше трёх часов дня.
Алабама существовал сам по себе, ему не удавалось ни с кем ужиться в одной квартире, — ни с женщиной, ни с денщиком. Поэтому Каринке он купил двухкомнатный кооператив на Печерске. А жильём для Торпеды занимался Бубен.
Последние месяцы Алабама чувствовал, что Каринка от него уходит. Не к кому-то другому, это он почуял бы сразу, а просто отдаляется, как рассекающее пространство космическое тело, сперва захваченное гравитационным полем другого, более крупного объекта, но потом вдруг сошедшее с орбиты, вырвавшееся на независимую траекторию и неудержимо уплывающее в далёкий космос.
Женщины ведь все хотят одного: детей, семьи, счастья. Это инстинкт. Только одних он подчиняет сразу, с детства, с первых кукол, а других — чуть погодя, дав им возможность зачерпнуть и попробовать вкус риска и опасности, побыть рядом с сильными мужчинами, пожить их жизнью, оставаясь при этом женщинами. Почему у них всё так по-разному? Наверное, дело в гормонах, — врачи должны об этом что-то знать. Но не спрашивать же ему врачей, в самом деле.
Алабама хотел сам понять, как быть с Каринэ. Солнечное утро, объявленное им выходным, отлично подходило для этого. Знать бы только, с чего начать…
Но даже начать он не смог, потому что зазвонил телефон и Толик Шумицкий из «Олимпиады» попросил его о водке для какого-то артиста. Достать водку для незнакомого человека — это не работа, это развлечение, тем более что Алабама давно уже хотел поговорить с ребятами из Днепровского треста столовых. За ними висел небольшой должок, и они всё как-то забывали его вернуть. Алабама не любил, когда ему забывают возвращать долги. Поэтому подумать о Каринэ этим утром он опять не смог, решив, что сначала поговорит с ней. Может быть, он вообще зря волнуется, может быть, никуда она от него не уходит, не размыкает траекторию и не улетает в бесконечный, беспросветный космос.
Если бы Алабама внимательнее прислушался к себе, то, пожалуй, понял, что только рад звонку Шумицкого. Он не хотел, даже боялся думать о Каринэ и её настроениях. Он просто не умел этого делать.

3.
— Вот, артист, обитатель богемы, сучьего и продажного мира, а человек, сразу видно, неплохой, — заметил Алабама, глядя, как Сотник своей смешной походкой быстро катится по узкой боковой аллее в сторону Дарницкого бульвара. — Что, Каринка, проведём мы с тобой вечер в обществе мастеров провинциальной сцены?
— Он не обитатель богемы, — сдвинула в усмешке яркие губы Каринэ, — он домашний терпила, потный подкаблучик. Ты что, не увидел? На нём жена ездит, а теперь его ещё и дочка седлает. Будет, как верблюд, возить обеих.
— Не путай компот и купорос. Он их любит, ему это в радость. Про жену, впрочем, ничего не скажу, не знаю, зачем ты её сюда приплела. А дочку — точно.
— У него спина седлом сбита, на рёбрах шрамы от шпор и углы рта уздечкой порваны. Дочка ещё не успела бы так его загонять. Любовницы у него нет, конечно. Так что это жена, больше некому.
— Наблюдательная ты, — ухмыльнулся Алабама. — Видишь то, чего нет, и тут же делаешь выводы.
— Что хуже, — подняла на него взгляд Каринэ, — видеть то, чего нет, или не видеть то, что есть?
— Второе, конечно, — уверенно ответил Алабама.
— Почему? — удивилась Каринэ. Вопрос был риторическим, и прямого ответа она не ждала.
— Потому что, когда ты видишь то, чего нет, это бред, и он пройдёт. Но если ты не видишь того, что есть, это слепота. Кто знает, удастся ли её вылечить.
— Ты всё свёл к медицине, — зевнула Каринэ. — К симптомам и диагнозам. Это скучно.
— А чего же ты от меня ждёшь? Философских обобщений?
— Прозрений. И откровений. Женщине недостаточно, чтобы рядом с ней сидел справочник со встроенным калькулятором. Ты должен смотреть глубже и видеть больше.
— Ты что-то конкретное имеешь в виду? — с тоской спросил Алабама. Каринка опять капризничала, он видел, что не угодит ей, что бы сейчас ни сделал, и это начинало не на шутку раздражать Алабаму. Это не у артиста были шрамы от шпор на рёбрах, а у него.
— Конкретнее некуда! Я тебя имею в виду. Я о тебе говорю. Ты превратился в заплывшую жиром записную книжку с маленькими глазками и таблицей умножения на обложке. Ты робот, машина, на тебя даже смотреть жаль, а ведь ты же раньше любого человека с одного взгляда понимал. Любого!
Тут Алабаме показалось, что ещё одна-две фразы, и он уловит, чего от него добивается Каринэ. Но её внимание вдруг отвлеклось, и разговор ушел в сторону.
— Посмотри, идёт какой-то бомж, — ткнула Каринэ пальцем в облезлую фигуру с ромашкой в руке, шагавшую по аллее нелепой припрыгивающей походкой. — Раньше ты бы по одному его виду угадал и что он тут делает и куда идёт. А теперь попробуй…
Подача была слишком лёгкой и Алабама не удержался.
— Коля! — позвал он, когда фигура проходила мимо них, — как дела, Коля?
— Алабан, Алабан, Алабан, — забормотал Коля, опасливо поглядывая в сторону их столика.
— Иди сюда, Коля, — позвал Алабама. — Иди, поешь.
— Так не честно, — надулась Каринэ. — Ты его знаешь. Эксперимент сорван. Результат не засчитан.
— Как скажешь, — Алабама покорно склонил голову и довольно улыбнулся.
— И ещё… — Каринэ надменно глянула на Алабаму и Торпеду. — Если хотите сидеть с ним за одним столом, то сидите сами. А я не буду. От него воняет.
— Едь, наверное, домой, — не стал спорить Алабама — Переоденься. А вечером я тебя заберу.
Высокие каблуки Каринэ, быстро удаляясь, гневно застучали у него за спиной. Алабама не обернулся и не посмотрел ей вслед, стройная фигура Каринэ отчётливо отражалась в темных очках Торпеды. Боря деликатно молчал всё время их пикировки, молчал он и теперь, не обращая внимания на испуганного Колю, который, наконец, подошёл к столику.
— Садись, Коля, — Алабама кивнул на освободившийся стул Каринэ. — Будешь манты? Или тебе тоже мороженое с ликёром?
— Коля гулял, — дурак сел на край стула и тут же беспокойно закрутил головой. — В лесу птицы. Цветок. — Он положил на стол ромашку.
— Боря, попроси, чтобы ему принесли манты, — Алабамы внимательно посмотрел на своё отражение в очках Торпеды. Тот молча поднялся и пошел в кафе.
— Как дела, Коля? Не обижают? — Алабама вытянул ноги и постарался откинуться на стуле. Он так и не понял Каринку, а ведь был совсем близко и, казалось, ещё чуть-чуть — и дотянулся бы до её мысли. Но не смог.
— Обижают, — поджал губы Коля. — Колю обижают.
— Кто тебя обижает Коля? — рассеянно спросил Алабама.
— Усатый. Коле не дал кроссовки. Пеликану дал. Колю прогнал.
— Сейчас ему принесут манты, — вернулся из «Конвалии» Торпеда.
— Вот хорошо. Пусть поест. А то его какой-то усатый обижает, — кивнул головой Алабама. — Какой усатый, Коля?
— Усатый, — уныло повторил Коля. И вдруг чуть прищурил правый глаз, улыбнулся и каким-то таким лёгким движением поправил воображаемый левый ус, что Торпеда с Алабамой безошибочно узнали Вилю. — Колю прогнал. Кроссовки Пеликану.
— Вилька, что ли? — осторожно переспросил Алабама и удивлённо посмотрел на Торпеду.
Торпеда вдруг снял очки и уткнулся жёстким взглядом в Колю.
— Усатый продал Пеликану кроссовки?
— Да, — Коля схватил ромашку и начал ломать стебель цветка быстрыми частыми движениями.
— Здесь? — в один голос спросили Алабама и Торпеда.
— Здесь, — не понял и на всякий случай повторил за ними Коля.
— Где?
— Где.
— Ты тут беса не гони, попка драный, — Торпеда вскочил и навис над Колей.
Коля взвизгнул, оттолкнулся от стола и вместе со стулом опрокинулся навзничь. Потом он кувыркнулся через голову и дурацки припрыгивая, побежал вглубь парка.
— Петух компостированный, — посмотрел ему вслед Торпеда.
— Благотворительный обед не удался, — вздохнул Алабама. — Зря ты, Боря, дурака погнал.
На самом деле Алабама был уверен, что дело не в Торпеде и не в Коле, да и с Каринкой в любой другой день он бы договорился. Только не сегодня. Ему снилась песчаная буря, и значит, день пропал. Лучше вообще ничего не делать в песчаные дни. Не вставать с дивана. Читать газеты. Телефон отключить. Из дома не выходить! Всё равно ничего не получится, всё пойдёт вразнос.
— Тут говорят, что встретить его — хреновая примета, — не то напомнил, не то попытался оправдаться Торпеда.
Из «Конвалии» принесли манты для Коли.
— А с этим что?.. Давай пополам? — Алабама не обратил внимания на слова Торпеды. Он и без парковых примет знал, что виноват во всём песчаный день. Но говорить об этом никому не собирался.
Они разделили Колину порцию поровну и долго не торопясь жевали сочную баранину.
— С Вилькой как быть? — наконец спросил Торпеда. — Совсем они с Белфастом оборзели. Порядок не уважают — барыжничают где хотят.
Когда-то Виля фарцевал в парке, но потом ушёл от Алабамы. Он ушёл примерно через месяц после появления Торпеды. Боря решил, что Виля не захотел работать лично с ним и затаил против фотографа.
— Ты не спеши, Боря, — поморщился Алабама. — Откуда у нас информация? От Коли! Тебе не смешно?.. Он сам не понял, о чём мы его спрашивали.
— Всё он понял, — спрятал недовольный взгляд под тёмными очками Торпеда.
— Вот что: я Вильке позвоню на днях… Завтра-послезавтра. И вызову сюда на разговор. Тогда всё и решим.
— Так он нам и сознается.
— Может, не сознается, — пожал плечами Алабама, — но и соваться сюда больше не станет. А вот если после этого попадётся, то ответит по всей строгости социалистической законности.
Торпеда зло двинул бровью, но промолчал.
Около пяти Алабама решил уходить.
— Сегодня вечером в парке что-то будет? — спросил он Торпеду.
— Так… Ерунда. День рожденья одной малолетки.
— Тут — день рожденья малолетки. Там — день рожденья… Слушай, — вдруг засмеялся Алабама, — а это не один и тот же день рожденья? Хотя, какая разница? Ты до полвосьмого побудь здесь, посмотри, чтобы всё спокойно закончилось. Чувствуешь, как давит? Дождь будет. Они сами разбегутся. А потом приходи в «Олимпиаду».
— Меня не приглашали.
— Я тебя приглашаю Боря, — поднялся Алабма. — Твои унылые будни — это менты, барыги и парковые шалашовки. А в жизни есть прекрасное. Актрисы, например.

рейтинг:
4
 
(1)
Количество просмотров: 14270 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode