шо нового

Эшби
 
14:12/01.10.2008

Эшби (отрывок)
(Перевод с французского Михаила Иванова)

«Я написал пролог к «Эшби» в Алжире, за несколько дней до моего ареста. «Эшби» для меня — это книга компромисса, умиротворения, прощания с тем, что было для меня тогда самым «чистым», самым «нормальным» в моей прошлой жизни, прощания с традиционной литературой, с очарованием англо­саксонской романтики, с ее тайнами, оторванностью от реальности, изяществом и надуманностью. Но под этой игрой в примирение с тем, что я считал тогда самым лучшим, уже прорастал и готов был выплеснуться мощный бунт «Могилы для 500000 солдат», подпитывавшийся тем, что очень долго скрывалось во мне, во всем том диком и «взрослом», в чем я не решался признаться даже самому себе, в этой грубой варварской красоте, таившейся в глубине моего прошлого».
Пьер Гийота

Расскажи мне все, что ты знаешь о пытках. Это было во времена Робинзона Крузо. Скорей расскажи.
В зарослях были два провала, куда никогда не заглядывало солнце. Даже негры избегали этих гиблых мест. Корабли поднимаются вверх по реке по тяжелой желтой воде и встают на якорь у порогов, лодки с матросами скользят к заболоченному берегу. Спрятавшись за пучками ковыля, сидя на корточках, их поджидают громадные лоснящиеся негры. У их ног лежат копья с покрытыми запекшейся кровью наконечниками. Тяжелая круглая птица пролетает над ними, посыпая их плечи черной пылью. Один из них бьет ладонью по деревянному шару, и деревья за их спинами размыкаются, освобождая проход. Матросы вытаскивают лодки на песок и с ружьями в руках идут к ожидающим их неграм. Те выходят из укрытий. На берег выходит капитан, матросы расступаются перед ним. В руке у него оловянный ларец. Он протягивает его воинам. Те знаками предлагают матросам следовать за ними. Небольшая группа входит в лес: капитан в синем кафтане, волосатые матросы и громадные блестящие негры. Рука реки качает корабли, их старые снасти скрипят.
В деревне процессию ожидает вождь, окруженный женами и старейшинами. Капитан приближается, вождь сжимает в руке копье. Потом он широким жестом распускает настороженных воинов.
Рабы заперты в клетке в глубине деревни. Тени леса зелены; выпущенных из клетки рабов гонят к берегу.
Это вражеские пленники, их открытые раны еще кровоточат. Пленники и стражники стонут. Капитан в синем задержался у вождя.
Старый раб с распоротым копьем животом падает в трясину, негр измазанной в красной тине ступней отгибает его голову назад, старик трясется и молит о пощаде, негр нацеливает копье и двумя руками вонзает его в горло раба. Брызнувшая кровь пачкает синий кафтан капитана. Тот в ярости пинает голову мертвеца. Негр, присев на корточки, вырывает его глаза, потом поднимается, вытирая ладони о бедра. Матрос подходит к капитану и трет его испачканный кафтан своей шапкой. Все кругом смеются, юнга, опершись на эвкалипт, блюет на его корни.
В корабельном трюме стонут рабы, они шевелятся в просоленной мгле, заламывают руки, дрожат от голода и страха. Теперь они — одно тело, одна плоть, одна голова. Юнга спускается к люку, открывает его; он видит в ржавой тьме неподвижное тысячеглазое тело, бросает краюху хлеба и тут же закрывает люк. Лежа на палубе, он слышит протяжный вой, ощущает, как на его горле смыкаются челюсти рабов, он кричит. Его окружают матросы, он кричит, обхватив руками горло и прижав колени к животу. Матросы поднимают его могучими руками, он прекращает кричать, блюет, потом кричит снова.
С мостика спускается капитан, матросы расступаются перед ним, один из них поддерживает мальчика. Капитан подходит к нему, треплет его за подбородок и кричит: «Юнгу отнести в лазарет! Вы все следуйте за мной, заставьте негров замолчать, повесьте троих самых слабых на рее, перед остальными!»
Мальчик кричит, лицо залито солнцем, он пьян могуществом и нежностью, глаза омыты воспоминаниями, лодыжки сведены судорогой, бедра налиты жаром. Он помнит всех чаек Экватора, все твари морские гладят его плавниками, он верит в сирен, в его груди гнездится орел, сердце его заключено в ракушку.
— Я синий капитан, я вождь, я негр, я раб, я маленький юнга.

Могила для 500000 солдат (отрывок)
(Перевод с французского Михаила Иванова)

(Амиклею, сестру милосердия, спящую с изувеченными агонизирующими солдатами и повстанцами и помогающую им тем самым околеть чуть менее мучительно, регулярно насилует командир повстанцев, сутенер тридцати женщин Джафар, который однажды решает определить ее в бордель и посвящает в шлюхи швырянием подо всех бойцов своего отряда. После группового изнасилования Амиклея беременеет; вскоре, однако, повстанцы вынуждены отступить, и бордель попадает в руки неприятелей…)
Вот уже месяц женщины идут по разоренной равнине; весна только начинается; солдаты, все молодые, бьют их, стегают кнутами; однажды вечером Амиклею, спавшую на земле, пленницы унесли в развалившийся барак; вдоль его стен зацвела глициния; здесь, на пепелище, родился ребенок; ветер вздувает пепел, словно идущий человек. Солдаты пьют, горланят песни, кидают черные камни и куски толя в женщин. Один солдат вытаптывает глицинию сапогами, прикладом, он отталкивает женщин, отбирает ребенка, мокрого, холодного, уходит, бежит к солдатам, сидящим вокруг костра, он подбрасывает ребенка в воздух, ловит его, обливает вином, осыпает землей, держит вниз головой, зажав его ножки в своих затянутых в перчатки ладонях. Амиклея стоит, не двигаясь, женщины пытаются удержать дверь развалившейся хижины. Одна из них, которую насилуют солдаты, кричит, ее голова бьется об их отяжелевшие от снега и отвердевшие от мороза сапоги, при ходьбе по насту они стирают большие пальцы ног; черный паук на нарукавных повязках солдат полинял от пота ударов, объятий, от дождя, от пролитого супа. Женщины подурнели, усталость и нужда разрушают их; может быть, свежее личико, немного блеска в глазах, нежное прикосновение пальчика смогли бы взволновать молодых солдат; но они не замечают ничего, они ненавидят эти буржуазные тела, они бьют их по привычке и приканчивают от скуки. Солдат бросил ребенка на живот Амиклеи, ничком лежащей на рельсах. Когда стемнело, тот же солдат схватил еще живого ребенка, поднял его за ручку и выбежал; в другой руке у него бутылка спирта; прикрепив ребенка к мотку колючей проволоки, солдат выстрелил; проволока спружинила; солдат снова прикрепил ребенка к проволоке и потащил ее к газовой камере. С расстрелянного вражеского бомбардировщика, рухнувшего на вершине сосен у озера, слетают орлы; в это замерзшее озеро пятнадцатилетние солдаты сгоняют пленных — они бьют их рамами и сиденьями велосипедов. Пленные — многие из них раздеты — прыгают на лед, автоматные очереди сбрасывают их на окровавленные сосульки; один из солдат хватает девушку, сбежавшую и спрятавшуюся в сарае велосипедистов, он берет ее за талию и так, танцуя, подводит к берегу, опускает ее в ледяную воду по шею, опускает на мгновение ее в воду с головой, потом подгребает две заостренные сосульки и сжимает ими горло девушки, пока та не умирает.
У газовой камеры солдат откалывает ребенка от мотка колючки и швыряет его в кучу живых и мертвых, сидящих, лежащих, стоящих вперемешку с их экскрементами, изошедшими в момент страха и гнева. Железная дверь заперта, солдаты толкают ее локтями, плечами, коленями, дверь дрожит; солдаты затаили дыхание: легкий железный утренний шум дортуара для девочек. Один солдат открывает дверь: сгнившие детские трупы хлынули, как дохлые рыбешки, к ногам солдата, он раздвигает их ногой: голые черепа, впалые щеки, вывихнутые плечи с отметинами кнута, эти ноги, такие тонкие, что их можно перебить одним ударом, глаза, на радужной оболочке которых кулак оставил кровавый потек, эти пробитые лбы, которые их мамы, когда­то такие молодые и красивые, целовали по вечерам, чтобы прогнать страшные сны, эти иссушенные губы, по утрам пылавшие на их лицах, розовые, теплые после сна, в предвкушении лакомства; солдат отряхивает сапоги; от башни к башне перелетают орлы. На спящую на сырых рельсах Амиклею медленно надвигается поезд, давя сгнившие трупы, колыбельки, колясочки, дет¬ские кепочки, набросанные на пути и присыпанные мелким сверкающим снегом; пятнадцатилетние солдаты лезут в вагоны, набитые живыми и мертвыми детьми, срывают цепочки, медальоны, щипцами вырывают золотые зубы изо ртов живых, хлещущая розовая кровь агонии орошает вырванное золото и ищущие его щипцы».

Эдем. Эдем. Эдем. (отрывок)
(Перевод с французского Маруси Климовой)

/ Солдаты в касках, с обнаженными ногами, сосредоточенно ощупывают завернутых в пурпурные, фиолетовые шали младенцев; дети выскальзывают из рук женщин, сидящих на корточках на изрешеченных пулями кусках жести от General Motors; шофер свободной рукой выталкивает заскочившую в кабину козу; / на перевале Феркус полк морской пехоты пересекает тропу; солдаты выпрыгивают из грузовиков; морпехи ложатся на гальку, упершись головами в изодранные кремнем и шипами покрышки колес, обнажают торс в тени брызговиков; женщины укачивают прижатых к груди детей: их размеренные движения источают смешанные с потом и гарью запахи, пропитавшие их лохмотья, волосы, плоть: масло, гвоздика, хна, сливки, индиго, сурьмяная сера,— у подножья Феркуса, за отрогом, на котором сгрудились обгоревшие кедры, ячмень, пшеница, пасеки, могилы, водопой, школа, помойка, смоковницы, мешта1, заляпанные ошметками мозгов стены, алеющие фруктовые сады, трепещущие от огня пальмы, — полыхают: цветы, пыльца, колосья, ветви, очистки, перья, обрывки бумаги, тряпья, испачканные в молоке, дерьме, крови,— все это колышется на ветру, раздувающем все новые и новые костры, пламя взвивается над землей вместе с ветром; задремавшие было солдаты встают, обнюхивая полотнища брезента, прижимаются щеками со следами высохших слез к раскаленным бортам грузовика, трутся гениталиями о пыльные колеса; втягивая щеки, сплевывают на крашеную древесину; слезшие с грузовиков спускаются к пересохшему броду, срезают олеандры, молоко стеблей смешивается на лезвиях их ножей с кровью подростков, выпотрошенных ими у центральной стенки в ониксовом карьере; солдаты срезают, ломают растения, коваными башмаками перебивают корни; остальные с остервенением топчут: верблюжьи экскременты, гранаты, оставшуюся после орлов падаль; морпехи карабкаются на подножки грузовиков, в полной экипировке бросаются на женщин, их возбужденные фаллосы таранят фиолетовые лохмотья, которыми женщины прикрывают впадины между бедер; солдат, навалившись на младенца, прижатого к женской груди, убирает волосы, свисающие на глаза женщины, ласкает ее лоб припудренными ониксовой пылью пальцами; оргазм исторгает из его рта поток слюны, стекающей на маслянистый череп младенца; обмякший член так и остаются лежать на шалях, впитывая в себя их краску; шквальный ветер обрушивается на грузовики, песок хлещет по осям, по листам жести; / солдаты с грохотом заполняют грузовики: морпехи застегиваются, прижавшись к брезенту, обволакивающему их шеи под тяжестью ветра и дождя; в наступающей темноте их глаза блестят, пальцы светятся над пряжками ремней; козы с влажной от пота шерстью, сидя в ямах возле костров, лижут лохмотья, завязанные на бедрах женщин, немой подросток, прикрывшись куском мешковины, скорчившись за сиденьем шофера, мочится в синюю эмалированную кружку, придерживая ее искалеченной рукой: шофер, обернувшись, нежно касается его лба с вытатуированным голубым крестом; подросток целует его ладонь и запястье с выступающими разбухшими от спирта венами; / гусеницы бронетранспортеров дробят выброшенные на дорогу ветром камни; солдаты дремлют; с их свежевыкрашенных свисающих на бедра членов капает; шофер грузовика, переполненного самцами, скотом, тюками, сплевывает почерневшую слюну, его щека раздулась от укуса осы; под глазами мешки, карманы набиты черным виноградом; красная от загара, поросшая сединой голова старика подпрыгивает на листе железа под рычагом скоростей: кованым каблуком шофер с засохшей на подбородке черной слюной наступает ему на затылок, вырывает несколько белоснежных прядей, снизу по железу барабанят осколки камней; / 

Проституция (отрывок)
(Перевод с французского Маруси Климовой)

(…) я из’чил все венские притоны!, я крутился вертолетом на тамошних херах!, мои стян’тые нейлоном кокосы стукались о багажник зингаро!, я с’гласен по ночам завлекать своим рейсфедером чернорубашечников!, виляя задом!, они долбят касками мне по затылку!, они стискиву’т мои яйца, раздвигают мне ноги, пихают в меня болт за болтом, постепенно пр’ближаясь к оргазму!.., юнец, резко вы’мая паяльник, в к’торый вращена шпора, вызыва’т кровотечение, мой копчик в крови, пустяки!!, идите, школяры, я пр’му на клюв!, в ночной темноте алый цвет их губ слива’цца с черным цветом курток, я ‘близываю раны, как будто нарисованные красным мелом!, тер’би мой торчильник!, я сделаю все, что ты хочешь!, на ‘не пр’зрачные тр’сы!, они пропитаны мазью от геморроя!, я п’дготовлю т’я к совокуплению, смажу верзоху!, я хочу ‘щутить, как пульсирует твоя анальная вена!, при помощи мизинца ввожу дол’то!, содрогаясь в оргазме, разбросай все свои счета по ветру!, вцепись з’бами в окровавленную наволочку!, я согласен р’ботать на лестничной площадке!, магрибы на тротуаре отсасыва’т у пр’хожих!, я куплю своему европешке много тр’сов!, последние, г’лубые нейлоновые трусики, раз’драл клыками Лишана из Улед Джеллала*{Улед Джеллал — город на западе Бискра (Алжир.)}, у етава коротышки, как ток’ ‘станет ферц, сразу из густой рыжей шерсти выглядывают торчащие соски, на паркете валяюцца сцепившись в клубок, ревели, на роз’вых трусах одного заклепки образуют силуэт мечети, я ‘близ’ваю растительность на их телах, вычищая из пупка песок Дусена!!, я х’чу взять!, я хочу взять!, фисса, потереби!, следы менс’руаций засохли на прозрачных трусах!, раздвинь кулаками мне буфера!, плюнь туда!, раскосый глаз рассматрива’т розовую юшку!, ‘ставляю туда!, рыгая чесноком, вынима’т из женскава ануса!, вставив, трецца губами о мой затылок!, во ‘ремя кончиты пускает слюни на мои уши, долбит по башке!, фисса, араб!, потереби мне дырку!, теперь у дверей!, уже целая толпа п’донков из 3 / 8 таращат зенки, б’льные трахомой, на маево е’рапешку!, нагое тело быстро изнашиваецца!, в мясной лавке на каждой части туши стоит фиолет’вый штамп, у каждой своя цена!, фисса, надень перчатку, потереби!, клиенты выстро’лись в очередь у перил!, круйяшки в джинсах, их волосы взмокли от пота!, даже из¬за перламутровой занавесочки я ощущаю запах!.., я ‘бнаженная, распростерлась на этом убогом ложе!, мой ‘змаз’ный дерьмом е’рапешка стучицца о грязную стену, на ‘бнаженное тело падает матовый свет… сейчас я обработаю новый елдак!, я буду одалиской, распростершейся на обитой репсом софе, бу’ дышать ‘раматом розовой воды в ноз’ри пидоров!, ток’ стоит им услышать звуки моих газов, как они уж сами не свои!!, мечтая о моих губах!, блондин, иберяшка, фисса сбрасыва’т с с’я все тряпье!, его обнаженное тело затянуто в каолиновые трусы!, мой бритый череп бьецца об их башмаки!, на нем фуражка, опушенная медвежьим мехом, б’лтающиеся в ‘шах серьги из с’кла оправлены в золото, покрыты выделениями из половых органов, трусы сейчас лопнут под напором внезапной эрекции!, для ‘сех я на’се’да останусь смешанным с грязью и гноем!, яркое солнце обожгло мои щиколотки!, назад!, я прост’ ахуел!, вот я выставлен за витриной в центре города, нап’добие живого товара, живого продовольствия, с моих выступа’щих вперед клыков свисают нити спермы, я еще не переварил!!, изурод’ванная зобом шея покрыта татуировками!, я слизываю с измаз’ных дерьмом тел ‘зрослых мужчин стронгилид, они просто кишат на них!, моя башка заляпана семенем, Симеон ‘гнями неона освеща’т легкую зыбь Мраморного моря, бегущую с запада на восток!, я врываюсь в глотку, м’щеную грубыми плитами греков и римлян!, плевок у дверей превращаецца в пену м’рскую, бесконечный поток совокуплений!, ко мне, самцы!!, жалкое ‘тродье, произведенное папулей мамулей!, ты тычешь копьем ‘не в зубы!, я с’гласен ‘бслуживать всех своих бывших!, суперкуло кастрируют изъязвленных сифилитиков, резко пав’рачивая им болты!!!, подвывающих от жжения гонореи!, я выставлю их ‘сех к дверям!, всех этих злоебучих долбоебов!, мои плевки смеш’ны с дерьмом!, раус**{Раус (нем.) — пошел вон!}! эрос!!, впереди ростры!, моя плоть истерзана!, Человеком!, мужчиной!, фисса, Зиру!, под светом неона выстави свой б’гажник, а я покажу свое долото!.., биллах, они уже з’ранее знают цену этому долбежнику!, прям’ сразу вцепились в его отросток!, я сымаю с него трусы, у м’я вырываецца хрип!.., она ощупыва’т меня от пупка до пят, мой болт с прибором, ее рубаха с вышивкой трецца о мои застежки!, наа дин**{Наа дин! (арабск.) — будь проклята твоя вера!}!, измазанный дерьмом круйяшкин кулак с размаху бьет ‘не в харю!, предчувствие смерти!, изношенные болты ‘се наперечет!!, для т’я здесь уж не осталось ни пяди!.., они стоят на пороге, рвуцца внутрь!, фисса я на софе р’стегну этот расшитый прикид!, как при совокуплении со своим иберским банд’ром я зарываюсь с головой в простыни!, им хочецца, штобы ‘се бы’ красиво, от конца к концу!, мощные трицепсы каида ахмеда т’лкают т’я выставить свою девственную плеву на панель!!, оплодотворение!, привстав с репса, я ‘щательно н’мазываю свою кувалду свиным жиром!, на коврике уже бушу’т самум, трепещет расшитая ткань.., када я вынимаю, служанка тут же вытирает розовой тряпочкой со штампом satac мое семя, стекающее по ее ногам…, я сп’ласкиваю свой прибор в раковине!(…)

Кома (отрывок)
(перевод с французского Маруси Климовой)

(…) Брат моего отца, Жан Г., известный психоневропатолог, привез меня в клинику доктора Бриссе в Виль д’Авре, на западе Парижа.
Доктор Бриссе очень быстро во всем разобрался, оценил мое состояние и похвалил мои книги. Мой дядя сказал ему, что я хотел себя изувечить. Меня ведут наверх, в комнату, довольно большую, но с низким потолком. С маленьким зарешеченным (или закрытым?) окошком почти на уровне пола. Моя дядя успокаивает меня, но в тот момент, когда они с медсестрой уходят, я вдруг понимаю, что сейчас меня запрут — это же так похоже на камеру — и он обманул меня. Дверь закрывается снаружи на ключ, и я начинаю задыхаться. Мне не хватает свежего летнего воздуха… Мне приносят еду, а заодно и успокоительные лекарства.
Это гражданское заточение, но оно гораздо хуже того, которому меня когда­то подвергли во время войны.
Вечером следующего дня приходят первые посетители — мои друзья С. и Ж., я плачу в их объятиях: божья коровка с семью точками поднимает и опускает свои крылышки на обнаженном плече С.
Через несколько дней меня переводят в комнату на третьем этаже с деревянным белым балкончиком, где я снова могу слушать шум летнего ветра; здесь просторно и высокие потолки, мебель из каких­то редких пород дерева, а в углу — даже некое подобие письменного стола, куда во время одного из моих внезапных ночных пробуждений я кладу свою желтую тетрадочку. Маленькая круглая жизнерадостная медсестра, у которой наверняка много детей, каждое утро делает мне перфузию анафранила и глюкозы.
Вечером у меня опять много посетителей. Мои родственники доезжают до вокзала Севр­Виль д’Авре, минуют убежище Бальзака в Жарди, поднимаются по улице Риокре — именно так когда­то называлась деревушка в моих родных краях — проходят мимо дома Менухина, где он со своей семьей жил до войны, а там, где­то далеко в долине — пруды Коро, которые я копировал в детстве.
Клиника возвышается на холме у стены парка Сен¬Клу. К зданию ведет широкая покатая аллея: четыре этажа, не считая надстройки, в норманнском стиле, слева — заостренный щипец, сбоку — большой балкон с цветами и скамейками, где больные принимают посетителей.
Доктор Бриссе делится со мной своими впечатлениями от книги Жана Делая о Жиде. В его отсутствие его замещает женщина­психиатр, маленькая, кособокая, напоминающая мне мадмуазель Лаклош, которую мы называли между собой Калошей; иногда она проводила свой отпуск с нами, в доме моего двоюродного дедушки в Бретани: ее комната выходила на крыльцо у моря; мы приходили к ней в шторм, когда ураганный ветер прижимал к земле тамариски, садились на пол, и она, сгорбившись в своем кресле¬каталке, рассказывала нам о феях, которые одним взмахом палочки убирают горбы и выпрямляют члены, а мы смотрели на нее и думали, что фея — это она, и внутренне выпрямлялись под ее волшебным воздействием.
На большом балконе я набиваю себе сигареты табаком из коробки. Я протягиваю свою машинку для сворачивания сигарет «хроникам», которые лечатся тут вместе с остальными пациентами, и они начинают лизать ее своими толстыми тестообразными языками. Следы их слюны на материи — для меня это библейский свиток, свиток Иезекииля со словами из слюны, слюна в форме слов, слюна, блестящая подобно словам.
Когда у меня, наконец, при ходьбе перестает кружиться голова, я отправляюсь в парк Сен¬Клу.

*  *  *
В июне 1959 года мне 19 лет, я бегу в Париж, затем в Сен¬Клу. Из Парижа я убежал после того, как увидел своего отца на пешеходном переходе перекрестка Медичи. Он приехал искать меня из нашей деревни. Охваченный паническим страхом, утром я уехал с купленной в Лионе подержанной камерой 9,5 мм и без конца снимал статуи, овощи, животных, насекомых, птиц, подолгу простаивая возле нор и дыр, позади от входа, выхода, поджидая кролика, лесную мышь, змею. Я ел хлеб прямо на скамейках. Мне нужно было экономить деньги, чтобы снять комнату. С большой террасы я смотрел на город: когда я почувствовал, что мой отец уехал, я вернулся в Париж и нашел там работу.
Я работаю курьером в Солексе, очень жарко, я одет в блейзер. Я доставляю заказы в мелкооптовые магазины, забираю готовые платья. Я работаю для модного магазинчика на бульваре Монпарнас. Приезжаю за тканями, украшениями, пуговицами, галунами в полуоптовые магазины Тампль. Забираю платья и прочую сшитую портными одежду прямо у них дома, чаще всего в пригороде. В то время проехать из Парижа в пригород можно было только по бульварам Маршалов. Тогда пригороды были ближе к Парижу, чем сегодня. Через них не проходили разрывающие их автомагистрали. За три недели я быстро изучил Париж и пригороды. Я входил в квартиры в любое время дня. Я видел, как шьют, снова и снова втягивал в себя запах тканей, ниток, иголок, влажной аппретуры, волос, спускающихся на шитье; жара, работа, уход за детьми заставляют их расстегиваться. Я начинаю понимать агрессивную солидарность ремесленников, их объединяет профессия. Все новые и новые запахи, мастерских по изготовлению пуговиц, галунов. Во дворах тоже кипит работа. Торговец пуговицами, зонтиками с улицы Сен¬Рош и его жена всякий раз заставляют меня задержаться или дают стакан мятной воды, а в конце августа предложили жениться на их дочери.
Самая неблагодарная работа — это доставка платьев богачам, а также в большие модные бутики на Елисейских полях. Я до сих пор не могу смириться с богатством и роскошью, окружающими небольшую кучку людей.
Но в конце Плаза Атенеум на проспекте Монтень я доставляю очень красивое платье одной пожилой американке, которая заметила меня в прихожей и пригласила зайти. На ней позвякивают украшения. Слово за слово, если так можно сказать, поскольку она одновременно распаковывает при помощи камеристки еще схваченное булавками платье, мы заводим разговор об Уильяме Фолкнере, которого я как раз тогда открыл для себя и которого она знает «довольно хорошо»: много виски на столиках и на полу возле канапе.
Именно в парке Сен¬Клу я начинаю по¬настоящему осознавать, что потерял мать. До сих пор траур был немного отвлеченным; теперь же я отдался на волю судьбы, сбежал в Париж, оказался в одиночестве, и это привело к тому, что траур персонализировался. Он останется со мной навсегда. Это один из редких «абсолютов» человеческой жизни: то, что не подвержено относительности. Как и утрата отца, но траур по отцу столь же неистов, сколь траур по матери нежен. На аллеях парка и скамейках я продолжаю с ней свой внутренний диалог, мы неслышно переговариваемся друг с другом моим голосом. Потом я пишу в небольшой комнате для служанки в Пасси, на улице Черновиц (где нанятый моим отцом детектив нашел меня в конце августа, в тот самый день, когда я сам отправил отцу открытку со своим адресом), утром я кладу этот текст во внутренний карман своей куртки и продолжаю писать днем в саду Тюильри и в пригородных скверах. Боль от смерти матери смешивается со страхом перед будущим. И я ощущаю физически, всем телом, вовлеченность в свою судьбу, плечами, ногами… всем своим нутром.
Боль от того, что я представляю и даже знаю, что мой отец от меня далеко и что ему втройне горько: его мать не любит его, он в трауре, а меня нет рядом (желая его успокоить, а также подчеркнуть свою независимость, я отправил ему всего одну телеграмму с Елисейских полей, сразу после того, как утром прибыл в Париж на Лионский вокзал).
Однажды вечером, когда я возвращался домой по левому берегу, я ощутил такую боль, что готов был броситься в Сену, вместе со своей машинкой, в светящуюся воду (огни большого города подобны огромному враждебному существу, это противно моей природе, но мне пришлось пройти через это, чтобы обрести свое подлинное «я»…) Между мостом Альма и Марсовым полем, справа на дороге вдоль набережной, меня обгоняет какая¬то машина, она толкает меня влево, и я падаю. Мой блейзер разрывается на плече, на следующий день моя знакомая портниха из северного пригорода зашила его.
Со своей карточкой «многодетной семьи» я совершаю несколько путешествий на субботне¬воскресном поезде. Сперва в Шарлевиль, где поднимаюсь на самый верхний этаж дома Артюра Рембо. С тех самых пор, когда в четырнадцать лет я открыл для себя Рембо и некоторые детали его жизни из «Пари Матч», я представлял себе эту лестницу, эти лестничные клетки, и сроднился с ними, почти как с теми, что были в ныне разрушенном здании, где на первом этаже располагались почта и типография, а над ними — врачебный кабинет моего отца. Мрачная и холодная лестница, на самом верху которой, под самым чердаком, находилась наша с братом комната.
В Бресте, за портом. Ко мне привязался взрослый алжирец, он прижался ко мне в каком­то каземате. Не знаю, какие слова я говорил — но чем они были мягче (как можно грубить изгнаннику?), тем навязчивее он становился — я освободился от него, а он побежал за мной и бросил меня на землю, затем навалился на меня. Но услышав чей­то голос, поднялся и убежал. После этого грубого нападения в тот момент, когда я весь был как открытая рана, я еще сильнее ощутил все то, чему сопротивлялся в силу своей молодости: справедливость негодования моего отца и недовольства властей, свою вину и раскаянье в совершенном мной преступлении.

рейтинг:
0
 
(0)
Количество просмотров: 38206 перепост!

комментариев: 0

Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode