шо нового

Каратели
 
18:14/01.04.2008

ей он очень нравился. каждый день она дрочила полуослепшая, стыдливо омытая светом черной лампочки, свисавшей с потолка, почти как пресловутый член. приперло ее по¬страшному.
она жила в отпидорашенной америке за окраинами никакого городка в штате постоянного отсутствия. мать ее работала медсестрой в дурдоме, а отец был мусорщиком. жалкая семейка. ужинали они в немом ужасе, который мог взорваться насилием, если соль передали недостаточно быстро. не житуха, а тягомотина, и школа — просто иная разновидность тюрьмы. она ненавидела их всех, пока делала домашнюю работу по английскому.
учительница английского мисс херня, вероятно, в детстве лопала слишком много лапши, но она все равно учительница. своими жирными пальчиками она раздала одни и те же задания, и когда девочка читала эти мерзкие слова, ей хотелось упасть и тут же сдохнуть, память о детстве, великолепно, блядь.
она свела все это к двум случаям. первый — когда ей было восемь, визит к тетушке и дядюшке в пригороде. она высоко подлетела на качелях, но не удержалась и проскользила по воздуху много футов, пока не грохнулась со всего маху спиной о черствую землю. тогда впервые из нее вышибло дух, и она решила, что умирает. пыталась звать на помощь, но не получилось ни звука. повернула голову к дому, попробовала помахать, и тут увидела своих тетушку и мать — они смеялись за стеклянной дверью. она не могла избавиться от мысли: «я умираю, а они смеются надо мной». от одного только воспоминания ее трясет. второе воспоминание случилось однажды, когда девочка не могла найти свои туфельки. мать схватила ее за волосы и принялась бить головой о стенку, снова и снова. она плакала всю дорогу в школу. а когда вернулась домой, мать извинилась, но боль от этого не перестала. девочка говорит: «на хуй. я в эту срань не полезу». ей достаточно слушать рок­бога в плейере и курить толстый косяк на парковке для учеников. именно там ей пришло в голову, что она падает в бесконечную яму, как та девка, алиса, время от времени хватаясь за стены.
все это, в общем и целом, сосет ослиный хуй, но все делают вид, что так и надо, во психоз, а? иногда по вечерам ее отец уходит и возвращается до вони пьяный. вваливается в четыре утра, и тем не менее сил ему хватает, чтобы поколотить мать. да, он настоящий мужик, настоящий здоровенный засранец. она слушает их сквозь тонкие стены и представляет себе их странную пляску боли. в начале ей было ужасно, но поскольку мать лупила ее все сильней, ее часто так и подмывало самой выступить с сольным номером. это конвейер кары, срежиссированный до последней детали. если бы у нее была собака, она бы тоже ее пинала.
а он — он совершенно другая история. как только она выберется из этого сраного оправдания городка, она его найдет. она любила его. он понимал ее боль. его портреты обтягивали ее стены, словно кожа. у нее были все его пластинки. она влюбилась после его революционной песни за женщин «женщины, наверное, нормальны». когда он пел некоторые песни, она знала, что он обращается напрямую к ней.
он знал о той тьме, в которой она существовала. он был крут и жёсток. он знал про войну в американских семьях, на самом деле, его хит­сингл «я обменял семью на пиво» держался в студенческих чартах 278 недель. он знал, чего ей хочется. а хотелось ей этого рок­бога с надутыми губами, которого она видела на обложке, на всех до единого обложках альтернативных журналов. он был ее рыцарем вонючего мусора, и она заплатила ему за каждое слово. она инстинктивно чувствовала каждый вздох его и стон. настанет день, и они встретятся, и он сделает ее своей рок­королевой. она много лет упорно держалась за эту повседневную дерьмовую фантазию, даже богу молилась об этом каждую ночь. на игральных костях этой девочки больше не осталось точек, если вы понимаете, к чему я.
вскоре пришел день, и она покинула никакой городок и направилась в большой пустой город, поклявшись не возвращаться домой никогда. в окно автобуса она показывала средний палец всем, кто бросал на нее взгляды. она знала, что скоро найдет его и они заживут счастливо на осадки от рекламных роликов, разбрызгавших строки рок­бога на веселенькие обрубочки джинглов.

вступает закадровый голос:

итак вы видите что действия девочки довольно типичны у нее нет ни надежд ни стремлений и всю себя она поместила как плохую ставку в мечты о рок­н­ролльном торчке с которым даже ни разу не разговаривала но зато он отлично выглядит в леопардовом трико. подобное поведение подрывает моральное состояние данного гендера но не только оно еще плохо смотрится в резюме например:

прошлое (¬ые) место (¬а) работы соискателя в последние годы:
э¬э, моталась много лет за одним парнем, которого толком не знаю. убого трясла сиськами, пока он не обратит на меня внимание.

итак дамы подобные идеалы обрекут вас на голодную смерть не говоря уже о том что у вас сохранится иллюзия будто эти рок­парни обладают тем чего не бывает у остальных парней и вот такое представление есть полная глупость. оно не только вызывает смертельную опухоль мозга но и порождает плохую музыку а также серьезно травмирует всех самцов которым не хватило ума в четырнадцать лет взяться за гитару.

а теперь возвращаемся к нашей программе.

будто уточка в тире, сидела девочка и ждала свой шанс. и судьба не могла бы, конечно, распорядиться иначе, поскольку в своей засранной тараканами комнатке с регулируемой квартплатой на авеню д она прочла, что тем же вечером рок­бог выступает в рок­клубе под названием «шламстрах». она надела свое лучшее узенькое черненькое платьице и направилась в клуб с одним лишь на уме. но не знала она того, что почти все девочки на этой стороне глобуса тоже надели свои лучшие узенькие черненькие платьица и направились в клуб с одним лишь на уме.
окрестности клуба походили на огромные жуткие поминки — девочки в узеньких черненьких платьицах заполонили все улицы своей упорной пустотой. девочка думала, что потеряется в толпе, пока не развела какого¬то прыщавого урода, и он не пропустил ее за сцену. когда рок­бог сошел со сцены, он хрюкал и топотал, как настоящий воитель. мускулы его пучились сквозь ро́ковую сбрую, как кожаные булыжники. девочка сшибла с ног пять других девочек в узеньких черненьких платьицах, чтобы только лучше видеть. эта суета привлекла внимание рок­бога, и он выхватил девочку из толпы, закинул на протезные плечи и вынес наружу, к кучке дорогих черных машин. остальные члены группы и шлюхи сопровождения тащились позади, глотая пыль, поднятую сапогами рок­бога. он поместил девочку в машину и велел сидеть тихо, пока он будет завязывать ей глаза и совать кляп в рот. покончив с этим, он связал ей руки за спиной, а ноги — вместе. оказавшись полностью в его власти, она сидела без движения и думала, это не то, на что я рассчитывала, не ожидала, что он такой извращенец. но потом отмахнулась от последних разумных мыслей и покорилась: придется вытерпеть, чего бы он ни захотел. машина шла так тихо, что слышно было, как видение потеет.
наконец доехали, и девочку рывком извлекли из машины. ее поместили в лифт. когда двери открылись, жар множества людей ударил ее взрывной волной. роились запахи, перемешанные с дымом, травой и сахарной ватой. у нее не было ни малейшего понятия, куда она попала, но ей было все равно, потому что она — с рок­богом. она особенная. прервав ее грезы, рок­бог наклонился, облизнул губы и сказал: «больно ни чуточки не будет». обвязал ей чем­то бицепс, и она немного посопротивлялась, дернув рукой, поэтому он ее шлепнул. она слышала, как смеялись люди, когда игла скользнула внутрь. шум в комнате покорежился, точно старая виниловая пластинка, оставленная на солнцепеке. перед ее глазами замелькало всякое, вроде дохлых птиц, на которых она никак не могла сосредоточиться. а осознавала она только одно — ее куда¬то тащит, дрянь берет свое. на каждом шагу по пути она блевала. начала биться, когда ее привязали к столу, но была слишком обдолбана, чтобы драться. на своей пизде она почувствовала унизительный воздух, и ей захотелось исчезнуть.
конечно же, рок­бог тыкал первым. вылил на нее холодное пиво. а публике сказал, что дезинфицирует эту блядь. потом, сунув ей в жопу пивную бутылку, выпустил на волю свое мужское естество. до нее доносился безумный монотонный напев неандертальцев, воспарявший с каждым толчком мускулатуры рок­бога. она не могла кричать, а на глазах была повязка, поэтому никто не видел, как боль топит ее, словно отцовские руки. она поверить не могла, неужели ей когда­то хотелось, чтобы этот мудак вообще оказался у нее внутри. слезы текли под повязкой, наполняя ей уши океанами омерзения. подваливали и остальные, она не знала, сколько их было. кусали ее, хлестали ее и совали в нее все, что могло в нее войти. казалось, прошло много лет, пока ее наконец не выбросили голой на улицу. из задницы, рта и пизды у нее текла кровь, приманивая прочих стервятников. она пыталась обратиться в полицию, но ей никто не поверил. она даже не могла сказать, где побывала. свидетельства изнасилования были, а улик не было.
она говорит, что крэк, гаррик и пилюли помогают ей убить боль, только боль никогда не уходит, а лишь гноится в ней, как оправдание, и она смотрит сквозь тебя змеиными глазами, и они жгут.
а он — рок­звезда. у него 6 платиновых пластинок, пара особняков и наркотическая зависимость, как грибок. девочки думают, что он клевый, иногда он над этим посмеивается.

 

Легавая радость

ну чего, все это началось как способ прокормить семью, но поскольку они меня бросили, оправдывать себя этим я больше не могу. я бюджетный городской супер­герой. у меня есть сила. мною работает закон, и я заставляю его работать, защищая вас, поэтому нехуй со мной умничать, ебучка, потому что я выпущу тебе мозги через глазницы и мне ничего не будет, все решат, что ты сам напросился. ты ЭТОГО просишь, хуеголов? я так и думал. мне очень нравится, когда все работает, и сам работаю прилежно, уж поверь мне, тебе же лучше будет, и все это я делаю ради тебя, хуесос. неблагодарная скотина, а? поэтому лучше проявляй уважение к тому, кто стоит над законом и защищает тебя. тебе должно быть безопасно, когда такие, как я, раскатывают повсюду в дорогих машинах, упакованных тяжелой артиллерией, и за них платит город. нам надо себя защищать, знаешь ли, от чокнутых ебучек и уродов, как ты, но тебе об этом ничего не известно, ведь правда? ладно, ладно, шевелись. тут нечего смотреть. понял, да? меня люди слушаются. мне только повод дай, и я на что угодно способен. ага, я за тобой присматриваю. я тебя вычислил. я тебя в следующий раз за что­нибудь привлеку, потому что сейчас у меня как раз наркота кончилась, чтоб тебе подбросить, и кончились трупы, чтоб засунуть тебе в багажник. я сижу в мэрии, и яйца твои прижму дверью я, ты у меня срок отбомбишь. эй, фрэнк, как думаешь, этот маленький педрила хочет срок отбомбить? красавчик, срок отбомбить хочешь? так и заткни хлебало. и так и оставайся, заткнутым. мы тебя окружили, нечего рыпаться, ты беспомощен, как новорожденный у торчков, запомни это навсегда. я тут главный, у тебя вот бляхи я что­то не вижу. тебе ее ни за что не поднять. да такое ссыкло, как тебя, на какой­нибудь улочке раскатают быстро. потому что это нелегко, понял, да, тут сплошь инстинкты выживания, а у тебя, совершенно очевидно, ни одного не водится, потому что ты меня разозлил. у ненависти моей не бывает границ. на самом деле, в такую ночь я по¬тяжелой поехал. мозги бились мне в затылок, как крохотные молоточки. во рту вкус крови. я чувствовал себя богом, когда он тебя карает за грехи. я был бог № 472, но кусочек изоленты это очень хорошо маскировал. и я не останавливался, пока не проехал мимо этой 16¬летней проблядешки, тэмми. видал бы ты сиськи на этой девке. но тебе про это ничего не понятно, правда, пидар? нет, такого ты не поймешь. глаза на меня, когда я с тобой разговариваю, хуила картонный. и вот я ее вижу и тихо еду на патрульной машине дальше, будто собираюсь вообще проехать мимо, но торможу и сдаю назад, туда, где она блядует. я был четкий, как христос. страхом от нее перло, как вонью изо рта. и в тот момент я понимал, что могу раздавить ее грязную тушку и тем самым окажу миру услугу. я сказал: «что ты тут делаешь, грязная шлюшка? почему ты не в школе? а? что с тобой такое? а? глаза на меня, когда я с тобой разговариваю, пизда. да я должен тебя арестовать лишь за то, что ты на меня посмотрела. у тебя, похоже, проблема с отношением к старшим по званию». и только руку протягиваю дверцу открыть. возни с этой сукой — как покупать новую подержанную машину, на которой можно в кирпичную стенку въехать. а она поворачивается — и бегом, а я достаю волыну — пусть слышит, как я курок взвожу. намертво остановилась. единственный звук — ее шпильки асфальт царапают, когда она ко мне повернулась. я говорю ей — мордой на капот. на ней розовая пластиковая юбчонка, почти вся жопа видна. у меня встает торчком, я стою и шлепаю своей ночной дубинкой по ладони, пока не вижу, как по ее хорошенькой ножке струйка побежала. я захожу ей с тыла и шварк ее мордой о полировку. чуть вообще всю ее в капот не вогнал и шаг назад делаю. я¬то знаю, никуда эта сука теперь уже не денется. стою какое­то время, смотрю на нее издали, как красная мигалка по ее белой жопке отсвечивает. потом чуть нагибаюсь и ноги ей шире дубинкой раздвигаю, а потому сую дубинку ей прямо в пизду. эти облатки церковные мигом загоношились, когда я ей всунул. потом голову ей подымаю и заставляю на меня посмотреть. а глаза у нее — чернее, чем в келье. мне так хотелось посмотреть, как из нее кровянка хлещет. я хотел, чтоб она поняла — я всегда могу ее убить. поэтому, глаз от нее не отрывая, я заменяю дубинку на свою волыну, прямо в эту влажную тугую пизду. она щелкнула совсем рядом с ее клитором, когда я обхватил пальцем спусковой крючок. патронов нет. она тяжело задышала, когда я подвигал стволом. я знал, что она чувствовала, чувствовала, как смерть щупает ее сны своими ручонками психопата. я сунул его чуть поглубже. мне хотелось сделать ей больно. правосудие — это всегда больно. я продолжал им двигать. мы с ее пиздой просто в какую¬то русскую рулетку играли. я знал свой пистолет. я знал его лучше, чем кто­либо. я знал его твердость и холод. интересно, каково чувствовать его у себя в пизде. этот пистолет — мой закон, он как моя рука, и за ним всегда останется последнее слово. я быстро вынул его, потому что она рыдала так громко, что меня взбесило. а чего эта грязная маленькая блядь ожидала? а? я легавый, и я раздаю правосудие, когда оно полагается. а в этом случае правосудие меня устраивало. я чувствовал себя святым, который оделяет им эту дырочку по справедливости. когда мой пистолет ударил ее в нижнюю челюсть, и кость треснула, и кровь потекла, я подумал о марии магдалине и кончил прямо в свои большие легавые штаны. я даже ни разу не остановился, пока бил ее, все одновременно получилось. я думал: вот тебе искусство, истина, справедливость, вот тебе американский путь. черт возьми, я и опомниться не успел, как уже распевал «америку прекрасную» и пинал ее уже упавшее тело большими легавыми башмаками. сам знаешь, они высшего качества, тебе это полагается знать, ты же за них и платишь. нам достается лучшее или, по крайней мере, лучше, чем достается вам. скажи мне, ты когда в последний раз ломал руку 16¬летней бляди и бросал ее, пока она изо всех сил пытается вытереть глаза после твоей мочи. я так тебе скажу: я эту работу ни на что не променяю, ни за что. я лучший, черт возьми, легавый во всех органах, хотя бы ради понта. да господи. я же тебе услугу оказал, сломав на улице эту сучку. и говна ни от чего и ни от кого слушать не буду, потому что защищать тебя — тяжелая работа, подонок.

рейтинг:
5
 
(2)
Количество просмотров: 25571 перепост!

комментариев: 1

  • автор: alex
  • e-mail: zigmes@gmail.com

Низкохудожественная гормональная блевотина, которую можно писать километрами, если не стошнит раньше.

опубликовано: 11:38/03.01.2013
Введите код с картинки
Image CAPTCHA

реклама



наши проекты

наши партнеры














теги

Купить сейчас

qrcode